Елизаров ковчег (сборник) - Ирина Муравьева

Назначили Мессе, Марине, и Тэчер, Ребекке, прийти рано утром в четверг, но за день до этого произошло такое, что даже Марина с ее сильной волей едва не слетела с катушек. Конечно же все можно было предвидеть. Вернувшись домой в среду в полдень, вся свежая, пропахшая крепким московским морозом, Марина увидела чей-то тулуп и тут же почуяла в доме мужчину. Мужчина лежал на кровати, и рядом, уткнувшись в него раскрасневшейся мордочкой, лежала счастливая глупая Бекки. Марина застыла.

– What’s that?[6]

– My love, – зашептала испуганно Бекки. – I beg you! Come down, my love![7]

– Мариш, ты того… Не волнуйся, короче, – сказал неизвестный. – Любовь – не картошка.

Марина закрыла глаза.

– Вон! Мерзавец! – сказала она. – Убирайся!

Мужчина – в чем мать родила – вылез, наглый, раздул свои мышцы, прошел мимо Мессе в уборную, смежную с ванной. Рычал там, шуршал, пел, плескался, потом очень долго спускалась вода. Когда он вернулся, Марина спросила:

– Вы сами уйдете?

– Уйти-то уйду, – сказал он. – Но там, Мариш… это… Короче: засор.

И он растворил настежь дверь. Вода очень яркого желтого цвета стояла по пояс, и серенький коврик плыл в этой воде, словно плот по теченью. Картина разрухи убила Марину. Швырнула на пол кошелек: «Подавитесь!» – и, сжавши виски, убежала на улицу. Когда через час она, окоченевшая, вернулась обратно, от Бекки, жены, и любовника Бекки остался лишь муторный запах разврата.

Слез не было, был один низкий и страшный, раздавленный звук. Длился он до рассвета. Наутро одно из зеркал отразило совсем на себя не похожую Мессе: верхушка ее головы поседела. Она разыскала в шкафу черный шарфик и, скрыв с его помощью серые пряди, отправилась в клинику Вульвы и Персикова.

Вошла в смотровую, где ласковый Вульва беседовал с очередной пациенткой.

– Жена улетела в Америку, – резко сказала Марина. – Давайте со мной.

– Оплодотворить вас?

– Оплодотворите.

– Но вы говорили, что материал был вами получен при помощи брата. Я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь! Пробирку от брата прошу заморозить. А мне подберите кого-то другого.

Четыре часа она перелистывала альбомы с фотографиями незнакомых мужчин, оставивших в клинике материал. Они были ей отвратительны – все. Мессе выходила на черную лестницу, курила, и лица чужих, волосатых, глазастых, в очках, без очков, отвратительных особей, с чьей помощью только и мог появиться ее долгожданный ребенок, струились тяжелым и мутным потоком по чистым ступеням ухоженной клиники, по палевым стенам и по потолку.

Она пересиливала себя и вновь принималась за альбомы. Наконец одна фотография остановила ее внимание. Спокойный мужчина без тени улыбки. Лица не заметно, черты – никакие.

«Вот ты мне и нужен», – сказала она.

Профессор Персиков и профессор Вульва знали свое дело. Через три с половиной месяца в совсем небольшом скромном чреве Марины плеснула как будто бы юркая рыбка. Потом затаилась и снова плеснула. Потом подплыла прямо к самому сердцу.

Теперь нужно было спешить, торопиться. Вокруг гладиаторы бились друг с другом, задравшие головы люди смотрели, как в небе, спасая уставшую стаю, министр летит во главе журавлей, а литература от сочной еды так отяжелела, что, не дожевав куска главной премии, вышла в финал.

Калининская, увидавши живот, который разросся в Марине, от злости зацокала деснами.

– Вы что, уже замужем?

– Нет, я не замужем.

– Ах, да! Вы ведь так прогрессивны, что вам не до этого!

– Не пыжьтесь, – сказала ей Мессе. – Не стоит. Я вам предлагаю не мир, но покой.

– Покой только снится, – сказала философ, психоаналитик, поэт и прозаик. – Давайте не будем друг друга дурачить.

– Давайте не будем, – ответила Мессе.

Поскольку Калининская вела телевизионные и радиопрограммы, проводила психоаналитические сеансы, а также нередко выступала по самым престижным красным уголкам страны, Марина взяла на себя все журналы, всю личную жизнь президента, а также и разные мелочи, вроде путевок в «Артек» и борьбы за свободу томящихся на Колыме совсем юных, с распущенными волосами, студенток, попавших на каторгу только за то, что в Храме Спасителя девоньки спели народную песню «Рябина-рябинушка».

Конечно, поехала сразу в Чечню. Хотела бы в горы, подальше, поглубже, чтобы разговор состоялся мужской, – без всяких соплей, там, и без экивоков, – но боевики были срочно отозваны по разным наемным своим операциям, и горы в сиянии вечных снегов стояли пустыми. Проездила зря.

Сын Вася родился в июле. А в августе она повезла его в гости в Америку.

Странный случай произошел с Мариной Мессе в Шереметьевском аэропорту. Пройдя паспортный контроль, она заметила в магазине дьюти-фри знакомую спину, изящную, гибкую, и кругленькие очертания таза, и розовые полноватые ноги присевшей на корточки женщины. На женщине был темно-синий халатик, и что-то она доставала из мятой картонной коробки. Мессе с бьющимся сердцем подошла ближе. Сомнений – увы! – не осталось. Кудрявая Бекки, любовь ее жизни, сидела в довольно униженной позе спиной к окружающим.

«Завербовали! – подумала быстро Марина. – Здесь аэропорт! ЦРУ, ФСБ!»

Шпионка почувствовала жгучий взгляд, и хрупкий ее позвоночник напрягся. Она обернулась.

– Так кто твой хозяин? – спросила Марина.

– Не сыпь соль на раны, – по-русски ответила Бекки.

– Смотри: это Вася, – сказала ей Мессе.

– Ну копия – ты! – просияла шпионка. – А папа – наш Мотя?

– Ты дурой была, дурой ты и осталась! – вся вспыхнула Мессе. – Наш Мотя – мой брат!

– Ах, да! Я забыла. Так разве нельзя? Ведь он же в пробирке. С пробиркой же можно?

– Но ведь происходит мутация, Бекки! Рождаются дети с двумя головами!

Кудрявая перекрестилась.

– Ишь, страсть-то! – сказала она нараспев.

– Кто завербовал тебя, Бекки? Признайся! Они?

– Марина! – заплакала Бекки. – Не надо! Меня ведь убьют!

– Ну и пусть убивают, – сказала Марина. – Я знала, что этим все кончится, Бекки.

Кивнула неверной жене и пошла: от прошлого – прочь, и младенец Василий, подвешенный на материнской груди, проснувшись, заплакал.

Семья поджидала ее у ворот: отец с его профилем, мать с белой мышью на полной груди и София – певица.

Василий пришелся по вкусу. Не толст, однако не худ, черноглаз, мускулист.

– Ну, как ты? – спросила ее мать Тереза. – Расстались совсем? Что же будет с ребенком?