Новый придорожный аттракцион - Том Роббинс

Марвеллоса словно прорвало. Напрочь позабыв о завитке волос на своем воображаемом знамени, он бурно жестикулировал и расхаживал по комнате.

– Осмелюсь заметить, у меня такое впечатление, будто ваши теории были вам самому не в радость, – произнесла Аманда.

– Совершенно верно. Абсолютно не в радость. А иначе и быть не могло. Пригород Балтимора, где мне выпало провести детство, в моей памяти навсегда связан с матерью, женщиной набожной и суровой. Вот уж кто являл собой ходячее олицетворение баптистского фундаментализма. Пока мне не исполнилось восемнадцать, я каждое воскресенье проводил в церкви. Признаюсь честно, меня это ужасно угнетало. Учась в колледже, я сделал для себя открытие: оказывается, самые блестящие умы – как студенты, так и преподаватели – поголовно атеисты. Более того, они черпали в этом особую радость. Они купались в своем неприятии Бога. Казалось, они горды тем, что отринули идею Творца. Нет никакого боженьки, ха-ха-ха! В итоге я тоже перешел в их лагерь. Только вся фишка в том, что в отличие от других счастливее я не стал Пусть Бога нет, но с ним как-то лучше.

Аманда с любопытством посмотрела на Маркса, и тот улыбнулся.

– В конце концов, – произнес он несколько спокойнее, – кто-то же должен нести ответственность за все это дерьмо.

И он взмахнул рукой, словно пытаясь заключить в этом жесте всю Вселенную.

– Что ж, я готова взять ответственность на себя, лишь бы вы продолжили свой рассказ, – произнесла Аманда.

– Хорошо. Даже если кончина христианства и нанесла мне душевную травму, свет на ней не сошелся клином. Ведь религии умирали и раньше. Раз христианство когда-то появилось на свет, как и все остальное, оно должно в один прекрасный день умереть. Исключений из этого правила нет, даже для философских систем. Христианство проделало по жизни долгий путь, но теперь час его пробил. И незачем стараться продлить его агонию. Пусть оно отойдет с миром. А нам пора взяться за дело. Раньше, когда какая-то религия умирала, ее место не пустовало – его тотчас занимала другая вера. Так, очевидно, будет и на этот раз. Место христианства займет новая религия. Только вот когда? И где? И самое главное – какая? Может, она уже здесь, прячется среди нас, затаилась в ожидании, когда кто-то сорвет с нее маску? Аля ответов на эти вопросы я решил применить научный метод. Ведь до сих пор якобы объективные, нетеологические исследования религии были в основном уделом бихевиористов – всяких там антропологов, психологов и социологов, то есть тех, кто в принципе еще не утратил веры в такую туфту, как душа…

– А вы хотите сказать, что вы в нее не верите?

– Аля таких, как я, то есть людей, чуждых мистике, человеческая душа – это электрохимические процессы: синтез белков, электрические сигналы нервных волокон. И ничего более.

– В Бирме существует поверье, что душа – это бабочка, – заметила Аманда.

Маркс Марвеллос удивленно уставился на нее. Нет, ей он мог простить что угодно. Ее легкое пришепетывание сотрясало его убеждения, сокрушало его принципы.

– В детстве, – задумчиво произнес он, – у меня была овчарка, на вид – вылитый Перси Биши Шелли. Те же печальные голубые глаза, что у английского поэта. Но в один прекрасный день пес исчез. Домой он больше не вернулся. Мать сказала, что его украли цыгане. Вы, случаем, не цыганка?

– Из меня такая же цыганка, – ответила Аманда, – как из вас ученый. Одно только название.

– Как это понимать – одно только название?

– Маркс Марвеллос, ваши методы могут быть вполне приемлемы в глазах так называемой технократии. Однако, насколько я могу судить, ваши цели были сформированы великой и древней загадкой смысла бытия. Пожалуйста, не кривите рот, это портит вашу внешность. Вот так, совсем другое дело. А теперь скажите мне одну вещь. Почему вы, если сказанное вами имеет для вас принципиальное значение, решили – кстати, это я поняла из ваших же слов, – что религии – это не сверхъестественные сущности, а скорее естественные системы, подчиняющиеся естественным законам? То есть если вы подходите к изучению религий как исторических структур, как естественных сущностей, то вам необходимо установить некий набор фактов и отношений касательно религии. Верно? Например, возможно, отыщется уравнение, с помощью которого передвижения богов можно предсказать с той же точностью, что и движение планет. Или почему бы вам не придумать Первый Закон Религиодинамики Марвеллоса? Интересно, как бы он работал? Трансформация, конечным результатом которой является превращение в догму этического поведения, извлеченного из своего источника, что при повсеместно одинаковой социальной температуре невозможно. Или что-то в этом духе. Скажите, вы задумывали что-то в этом роде?

– Ваша пародия первого закона попахивает упрощенчеством моих идей, превращает их в расхожую банальность. Хотя, в сущности, вы правы. Если выработать некую применимую к религии логику, основанную на наблюдаемом знании и накопленных фактах, то, может статься, удастся предсказать природу религии, которая придет на смену христианству, – и, кто знает, даже повлиять на нее. Имея в своем распоряжении мощный исследовательский аппарат, наука смогла бы уберечь человечество от великих страданий.

– А, гордыня интеллекта, – вздохнула Аманда. – Впрочем, вы в этом лучше разбираетесь, чем я. Откуда мне было знать первый закон, если бы не студент-физик, который был моим любовником и все время разговаривал во сне? И все же, что сталось с вашей великой затеей? Наверное, в вашем институте имелась богатая библиотека. Плюс контакты, компьютеры, ресурсы, закрытые темы. Мозговой трест – это же в самый раз для вашего проекта. Так почему же вы все бросили?

– Есть идеи, которые не под силу даже самому мощному мозговому тресту. Я обнаружил, что церковь слишком замкнулась на самой себе и поэтому не способна реагировать на окружающую жизнь. А жизнь идет своим чередом, и нередко ее заносит в крайности. Затем я обнаружил, что мозговой трест уж слишком привык к комфорту, а это не располагает к подлинному мышлению. Подлинное мышление – вещь рискованная и подчас опасная. По-моему, мозговой трест идеально подходит для размышлений о смысле явлений. Я же был одержим совершенно иным. Мечтал нащупать…

– Смысл смысла?

– Черт! – Марвеллос в изнеможении привалился к тотемному шесту, что торчал по соседству с алтарем мухи цеце. – Как я ненавижу это выражение. Мне от него тошно.

– Маркс Марвеллос, признайтесь, чем вы занимаетесь – научными изысканиями или же пытаетесь утолить духовную жажду?

– Что? Научными изысканиями? Не знаю. Честное слово, затрудняюсь сказать. Я ведь уже говорил, что никак не могу разобраться во многих вещах. Возможно, и то, и другое. Это на меня похоже. Меня терзает раздвоенность. И я ничего не могу с этим поделать.

– А жаль, – искренне вздохнула Аманда. – Раздвоенность – недуг пострашнее шизофрении. Если вы шизофреник, то каждая из ваших личностей пребывает в блаженном неведении относительно существования другой. А вот когда вы страдаете от раздвоенности, то одна половина вашего «Я» болезненно ощущает присутствие другой, с ней несогласной. И стоит вам ослабить самоконтроль, как вся ваша жизнь превратится в перетягивание каната. Как бы там ни было, вы ушли из института. Однако это еще не объясняет, каким ветром вас занесло сюда.