Удар молнии. Дневник Карсона Филлипса - Крис Колфер

Шел я по окопам с английского на химию, никого не трогал и вдруг краем глаза увидел, как из кабинета психолога вылезает что‑то розовое.

– Эй! – раздался жеманный окрик. – Умняшка!

Пожалуй, довольно нескромно с моей стороны было тут же обернуться, но взглянем правде в глаза: кого еще могли так позвать? Это был мой школьный психолог, мисс Шарптон.

– Заходи ко мне! – сказала она с широкой, слишком уж белоснежной улыбкой.

– У меня английский, – ответил я.

– Ничего страшного, я выпишу тебе пропуск!

Я закатил глаза и вздохнул: ястреб настиг добычу.

Как бы мне описать вам мисс Шарптон? Представьте себе общего ребенка Сары Пэйлин, Пэрис Хилтон и принцессы Пич. Еще пара мазков розового цвета, и все это разбавить раствором для обесцвечивания волос. Понимаете, к чему я веду? Бывшую мисс Кловер 1989 года выставили из академии красоты, и она решила пойти в школьные психологи.

Ходили слухи, что она купила себе дом в Неваде и пыталась стать «Настоящей домохозяйкой» Лас‑Вегаса, но не выгорело.

Я стараюсь обходить ее кабинет стороной. Столько розового цвета вредно для здоровья.

Мисс Шарптон усадила меня на диван в небольшом уголке возле стола, который она зовет «гостиной». На всех фотографиях была она сама, либо одна, либо с собакой размером с крысу. И поскольку некоторые фотки были тридцатилетней давности, либо у нее дома живет тридцатилетняя собака, либо она периодически меняет старую собаку на новую.

– Сегодня День профессий! – радостно сказала мисс Шарптон.

Ой, на фиг. Лучше сделайте мне колоноскопию.

– Наверняка ты видел нашу листовку, – продолжала она. – Сегодня мы вызываем всех деток поболтать о будущей карьере. Ну, о том, чем вы хотите заняться…

– Я точно знаю, кем хочу стать, – перебил я.

– Славно! – Она хлопнула в ладоши. – И кем же, зайка? Космонавтом?

– Редактором «Нью‑Йоркера» и самым юным внештатным журналистом, которого напечатают в «The New York Times», «The Los Angeles Times», «The Chicago Tribune» и «The Boston Globe».

– Значит, ты уже успел поразмыслить об этом, да? – сказала мисс Шарптон. Вряд ли она вообще знает, что это за издания. – Ладно, а что с колледжем? Я могу помочь тебе решить, куда поступать! – Она потянулась к каким‑то буклетам.

– Не надо, я иду в Северо‑Западный, – ответил я.

– Понятно, – сказала мисс Шарптон. – А это где?

Нет, она не шутила.

– В Иллинойсе.

– Никогда не слышала, – заявила она. – Но зачем же уезжать? В Кловере есть техникум, он совсем рядом…

– Слушайте, – я почувствовал, как у меня где‑то в районе переносицы начинается мигрень (аллергия на тупых людей), – я угробил на этот город уже семнадцать лет жизни. Люди за убийство меньше в тюрьме сидят…

– Правда? – удивилась мисс Шарптон, но я продолжал:

– Я с десятого класса вкалываю редактором школьной газеты и президентом клуба писателей, только чтобы увеличить шансы на поступление в этот университет…

– Ах, какой ты умница.

– Так что я уже подал заявление и подхожу им по всем статьям. Просто ответа пока не получил. Было бы здорово, если бы вы выяснили почему, – закончил я, сомневаясь, что она такое может.

– То есть это я должна сделать? Я должна им позвонить? – спросила мисс Шарптон. Она как будто боялась, что телефон ее укусит, если взять его в руки.

– Да, – ответил я. – Я на все готов, чтобы туда поступить. На все.

– Ладно, запросто! – Она показала мне большие пальцы. – Но раз уж ты здесь, может, заполнишь еще заявку в Кловерский общественный колледж? Мне за каждую дают очки, осталось всего три, и я получу кружку с их логотипом.

Тут я просто встал и вышел. Испугался, что иначе мигрень закончится инсультом.

Хотелось бы сказать, что после этого дела пошли на лад. Еще хотелось бы сказать, что у меня шикарный пресс, но все это будет неправда.

Последним уроком была журналистика. Единственный предмет, который, как мне кажется, готовит меня к жизни – по крайней мере, к моей собственной. Люблю журналистику. Только одноклассников по журналистике ненавижу.

Именно класс журналистики выпускает еженедельную газету «Хроники школы Кловер». Когда я был в девятом, учеников этого класса почитали как богов. Нас было семеро, и я оказался в числе избранных.

Другие ученики умоляли нас писать или не писать об их школьной жизни. Одна болельщица как‑то сунула мне полтинник, чтобы я не стал упоминать, что она забыла надеть белье на футбольный матч.

К несчастью, по школе «Кловер», как средневековая чума, прошелся очередной выпускной, и на следующий год я остался один. Даже учитель журналистики, который на уроках крайне ответственно спал, просто однажды взял и не пришел. На замену у школы денег не было, и мне пришлось взять все в свои руки. (Если так подумать, я вообще не уверен, что это законно, но кому какое дело.)

Я пытался набрать новых людей, но никому это было не надо. Я даже сходил в класс детей с ограниченными способностями, но они только посмеялись и потыкали в меня пальцами. Нынче подростки хотят писать максимум по 140 символов за раз.

В итоге ко мне в класс стали запихивать людей, которые не смогли закончить школу (я вроде и благодарен, а вроде и подозреваю, что они это сделали мне назло). Вот так элиту школы Кловер и сменили «Писатели свободы».