Другие места - Николай Фробениус

Мама плохо понимала датский язык Рикке.

– Она говорит слишком быстро, – жаловалась мама.

Я только улыбался. Ведь несмотря ни на что, они хорошо ладили друг с другом.

Я и сам еще не очень хорошо знал Рикке, прошло всего полтора года с тех пор, как я сел рядом с ней на палубе парома где-то посреди Скагеррака. Наверное, самое лучшее в ней было то, чего я не знал, то, что скрывалось в ее лице. Мальчика я вообще не знал, он был совсем маленький, махал ручками и с трогательным терпением учился хватать игрушки.

Думаю, именно это, эти будничные дела, сосредоточенные на очень простых и вместе с тем сложных вещах, удержали меня здесь, и у меня не возникло желания странствовать и переезжать с места на место.

Я работаю неполный день в видеосалоне на Ягтвей. Салон держит прокуренный насквозь киношник. Он носит очки в роговой оправе, у него довольно длинные растрепанные волосы, и он всегда ходит в темном. Он все знает об итальянском неореализме и говорит только о кино. Над прилавком висит большая афиша: Изабелла Росселини в фильме Дэвида Линча «Синий бархат». Линч – исключение из его правила, гласящего, что все фильмы, снятые после семьдесят восьмого года, никуда не годятся. Я так и не удостоился убедительного объяснения, почему именно этот год является водоразделом в истории кино. Он довольно мрачный, наш шеф, но бывает, он неожиданно разражается смехом. Я смеюсь вместе с ним. У него такой заразительный смех. Он не смеется, а кудахчет. Этот смех очень оживляет сортировку товара и ожидание покупателей, особых ценителей кино.

Я проработал в салоне четыре месяца, как вдруг случилось нечто непредвиденное. За время жизни в Копенгагене у меня сложились определенные привычки, одна знакомая ситуация сменяла другую, и мне это стало нравиться.

Днем я работаю в салоне, а вечером и ночью пишу. Иногда я погружаюсь в задумчивость, смотрю в окно на машины, фонари, людей, пересекающих площадь и исчезающих на соседних улицах.

Я не встречал Роберта с тех пор, как видел его корчившимся на полу подвала в Хёнефоссе.

Я не забыл его.

Дело не в том.

Просто я говорю, что не видел его с тех пор.

Однажды утром к прилавку в салоне подошла женщина.

Я раскладывал старые черно-белые фильмы.

Неожиданно я оказался лицом к лицу с Теей, подругой Роберта.

– Кристофер? – удивилась она.

Я не знал, куда девать глаза и руки.

Она с улыбкой наклонилась ко мне через прилавок. Глаза у нее блестели.

Я спросил, как поживает Роберт.

– Замечательно, – ответила она.

– Что ты имеешь в виду?

Она таинственно улыбнулась, не ответила, но угадать было нетрудно.

Они обручились.

И теперь живут вместе.

У них все хорошо.

– Чем он занимается? – с трудом спросил я.

– Он бросил журналистику, – сказала она. – Он пишет.

– Что?

Я не мог оторваться от прилавка и от ее двусмысленной улыбки.

– Книгу.

В салоне стояла мертвая тишина. Ни одного покупателя. Только мы двое. Я и ее двусмысленная улыбка.

– Что?

– Пишет книгу, – повторила она.

– Какую книгу?

– Не знаю. Я еще не читала. Это его секрет.

– Я тоже пишу, – сказал я наконец.

– Правда?

– Да.

– Странно. – Она улыбнулась, лицо ее пылало.

Я кивнул.

– Передавай привет, – сказал я, не глядя на нее.

Когда она ушла, я пошел в заднюю комнату и позвонил Рикке. После четвертого гудка она сняла трубку.

– Да? – лениво сказала она.

Я слушал ее голос, но молчал.

– Да-а?

Единственное, чего мне хотелось, – это услышать ее голос.

Я положил трубку.

Покупателей в салоне не было. Я облокотился о прилавок и думал, что мне хочется пойти в город, бродить до наступления ночи по улицам вокруг Нёрребро, по паркам и вообще по всему Копенгагену и искать Роберта, пока я не найду его.