Жестяные игрушки - Энсон Кэмерон

— Джентльмены, джентльмены, — вмешивается Деррил. — Позвольте напомнить вам, что сегодня день, когда наш Господь воскрес. — Он все еще стоит, подняв руки над головой, но теперь они повернуты ладонями к папе и мастеру почти-кун-фу; и ладони эти вспотели от волнения.

— Чего? — спрашивает мастер почти-кун-фу у этого Деррила. — Чего?

— Не забывайте, джентльмены. Ведь день-то сегодня какой? Сегодня годовщина того дня, как наш Господь воскрес, — объясняет ему Деррил. — Ну, воскрешение, — делает он еще одну попытку.

— Какое отношение имеет это к тому, кто здесь Хантер Карлион? Или это вы?

— Нет… Черт, нет, — пугается Деррил.

— Ну тогда и молчите. И про Господа нашего… и вообще про кого угодно, если это не Хантер Карлион, — говорит ему мастер почти-кун-фу.

— Это он, — говорит Деррил. На этот раз он набирается храбрости и опускает руку, указывая прямо на меня. — Вот этот, тощенький.

Мастер почти-кун-фу, уже одержавший победу над нашей задней калиткой, одолевший цветочный горшок и тем самым выказавший себя закаленным бойцом и, можно сказать, безжалостным убийцей, переводит взгляд на меня и сразу сникает, словно он надувной и кто-то вынул из него пробку. Он смотрит на меня. Он сплевывает в нашу клумбу гидрангий. Он переводит взгляд на Деррила, который дважды в неделю угрожает пистолетом всяким там латиносам, поддерживая порядок на папашиной автостоянке.

— Мальчишка? — спрашивает он, — Этот мальчишка — Хантер Карлион?

— Он самый, — говорит папа. — Я его отец. Так вот. А вы кто, черт подери?

Мастер почти-кун-фу убирает пистолет в кобуру под мышкой, и остальные двое следуют его примеру. Вид у этого трио так себе. Они явились за убийцей. А получили мальчишку.

— Я специальный агент Дин Фриберг из Австралийской Службы Безопасности и Разведки. Это мои помощники. Тоже специальные агенты. — Он машет рукой сначала в сторону северного угла дома, потом южного. Двое других кивают, оставляя в воздухе вертикальные полосы смазанных отражений сада, забора и грозовых туч в своих зеркальных очках.

Специальный агент Дин Фриберг лезет в нагрудный карман своего пиджака и достает пластиковую карточку-удостоверение с небольшой, с почтовую марку размером, фотографией головы, которая, вполне возможно, принадлежит и ему, Он выставляет руку с этой карточкой в нашу сторону, повернув эту маленькую голову лицом к нам. Отец не делает ни шага, чтобы убедиться в том, что маленькая фотографическая голова действительно принадлежит мужчине, который держит ее в руке. Ее вполне достаточно, чтобы знать, что тираны под названием Демократия воцарились, и наняли себе мордоворотов семь-на-восемь, и назвали их «специальными агентами», чтобы те охраняли это их царствование. И купили для своих мордоворотов семь-на-восемь одинаковые костюмы. И облачили себя властью сфотографировать этих своих мордоворотов семь-на-восемь в одинаковых костюмах, и наклеить эти фотографии на пластиковые карточки, и закатать их в ламинат, словно закатывание в ламинат их портретов в одинаковых костюмах дает им право делать что угодно. Моему отцу не обязательно смотреть на закатанный в ламинат фотокадр, чтобы понимать, что этот человек — орудие воцарившегося тирана.

Дин Фриберг видит, что его карточка отцу неинтересна. Он пожимает плечами и убирает ее в нагрудный карман. Потом смотрит на папу и тычет пальцем в мою сторону.

— Ваш парень, используя для этого почтовое ведомство Австралии, прислал Премьер-министру письмо с серьезными угрозами. Это может квалифицироваться как ряд правонарушений. Самым серьезным из которых является… мятеж.

— Детский мятеж, — подает голос человек у южного угла нашего дома.

Дин Фриберг хмуро поворачивается к нему.

— Ну, парень-то явно несовершеннолетний, — объясняет тот.

Дин Фриберг морщится. Вид у него изрядно разочарованный.

— Детский мятеж, — тихо повторяет он.

Он опускает свои зеркальные очки обратно на глаза и смотрит на меня.

— Детский мятеж. — Взгляд на папу. — Серьезный случай детского мятежа, — впрочем, по голосу ясно, что детский мятеж мало его воодушевляет. Он явно надеялся встретить тут полномасштабный, взрослый мятеж, но тот как-то сразу съежился до размеров детского. На случай которого, вероятно, имеется какой-нибудь скрипучий английский закон восемнадцатого века, основанный на прецеденте восемнадцатого же века, когда они там посылали детей в угольные шахты, а какой-нибудь страдающий клаустрофобией несовершеннолетний с визгом отказался туда лезть. Закон, который наверняка не приводился в действие с тех пор, как кайзер перекраивал Европу.

— Он написал нехорошее письмо Гофу Уитлему? — спрашивает папа. — Парень написал нехорошее письмо своему Премьеру?

— Мистер Карлион, — говорит Дин Фриберг. — Понятие «нехорошее письмо» ни в коей мере не исчерпывает того, что накропал ваш юный Хантер. Он выдвинул ряд опасных, я бы сказал, нечеловеческих угроз. — Он лезет во внутренний карман своего пиджака и достает мое письмо. Разворачивает его и снова поворачивается к отцу. — Один из премьерских секретарей сильно встревожился, прочитав это. Его пришлось отпаивать валерьянкой. Это дело опасное, мистер Карлион. Все письмо так и пышет ненавистью. И даже если по этому делу не будет выдвинуто никаких официальных обвинений, а я еще сильно подумаю, как быть с этим. Мне кажется, письмо свидетельствует о серьезных проблемах с психикой этого мальчика, которые необходимо искоренить. — Он делает шаг к отцу и протягивает ему письмо. Отец берет у него письмо и углубляется в чтение.

— Сдобная пышка, — усмехается он. — Сдобная, черт подери, пышка. — Он продолжает читать. Дочитав, он несколько раз кивает, потом складывает письмо и возвращает его Дину Фрибергу.

— Откуда вы сегодня? — спрашивает он у Дина Фриберга. — Вы и ваши люди?

— Из Канберры. А что?

— Как вы сюда попали?

— На самолете. Мы прилетели. Какая разница… ну и что?

Отец не обращает на этот вопрос никакого внимания. Он поворачивается ко мне.

— Ну, Хант, вот тебе житейский урок. Нам обоим. Ты погрозил Премьеру пышкой, и из Канберры на самолете прилетели люди с пистолетами. Пистолетами и зеркальными очками. Ради Бога, не вздумай показать ему оладью, а то на наш город сбросят атомную бомбу. — Он по очереди смотрит на троих типов, окруживших нас. — Вот спасибо, — говорит он им. — Если бы не вы, я бы не знал, за кого голосовать на следующих выборах. Нет, правда, не знал бы. — Голос его звучит разочарованно. Он опускает взгляд на свои серые пластиковые сандалии. — Если бы я не был заинтересованным лицом, я бы получил большое удовольствие, глядя на то, как вы вламываетесь в эту калитку, и мочите этот несчастный горшок, и называете письмо моего сына полным ненависти. Письмо, в котором все недобрые мысли задуманы и отточены вашим же братом. Но раз я заинтересованное лицо, — вздыхает он, глядя на Дина Фриберга, — то мне этого не дано.

— Мы свободны? — Это «Вольво»-жена; она тянет «Вольво»-мужа за рукав лимонного цвета, пытаясь вывести его из ступора.