Кража - Питер Кэри

Сиденья в самолете чересчур узкие, крыша низкая, но Оливье дал мне еще две желтые таблетки, и вскоре мне очень даже понравилось быть среди облаков. Папаша никогда ничего подобного не видел. В жизни не видел. И короли Англии тоже. Никто в Святой Библии не видал ничего подобного, разве что им было даровано видеть при ВОЗНЕСЕНИИ. Черный Череп не мог бы вообразить себе, что я, его РАЗОЧАРОВАНИЕ, вознесусь над землей, кругом ангелы и херувимы, сердце и артерии просвечивают насквозь, бултыхаются в небесах, словно мячик для пинг-понга, залетевший в сапог.

Ночью небеса обращаются в бесконечную реку, душа моя — промокашка, утонувшая в чернилах. Оливье не смотрел в окно, говорил, это напоминает ему о том, что он — ничтожество. Потом сказал, что он хочет стать ничем. Сказал, ничего ему не нужно, кроме Марлены. Плевать, что она подожгла среднюю школу в Беналле. Когда он узнал об этом, это был шок, но теперь ему все равно. Пусть и его сожжет.

Стюардесса спросила, хочет ли он выпить. Он сказал, что с него хватит 30 000 футов высоты.

Я выпил пива.

От Оливье пахло туалетной водой и тальком, как от ПОПКИ МЛАДЕНЦА. Стюардессы к нему ТАК И ЛИПЛИ, едва мы вошли в самолет, я видел, как его красивый белый пиджак сквозит сквозь их толпу, и видел легкое серебристое сверкание, мотылька, вылетевшего из ночи, повисшего на стене над женским изголовьем.

Он мне шепнул, что ему плевать, пусть жена оказалась ПАТОЛОГИЧЕСКОЙ ЛГУНЬЕЙ, лишь бы она перестала его жалеть. Почему бы ей не поступить как всякой нормальной женщине и не бросить его?

Он сказал, что Марлена влюбилась то ли в моего брата, то ли в его работу, разве с ней поймешь? Она — романтическая дура, понятия не имеет, какие опасные типы все художники.

Я сказал, что вполне это понимаю.

Он сказал, что очень хорошо это знал с самого дня своего появления на свет.

Я сказал — со мной то же самое. В точности. Когда он прибавил, что его отец был эгоистичной свиньей, я пожал ему руку.

Стюардессы принесли обед на подносе, и Оливье решил взять ГЛОТОК СПИРТНОГО, то есть попросту виски. Я выпил пива.

ДВА ТРИ ЧЕТЫРЕ ПЯТЬ ПРЯЧЬСЯ ВЫХОЖУ ИСКАТЬ.

Оливье поглодал немножко свой ЗАЯЧИЙ КОРМ, но потом ему надоело, и он принялся расставлять бутылки словно шашки на подносе.

Предложил рассказать мне, какие таблетки он принимает.

Пускай, я не против.

Он восхвалял ТЕМАЗЕПАМ, но АТИВАН, сказал, тоже неплох, а как я отношусь к ФИРМЕННОМУ ВАЛИУМУ? Дальше больше. Эти, по крайней мере, я знал по имени, но, кажется, он еще принимал АДДЕРАЛ.

Заглотал таблетки КОДИС и две-три разноцветные капсулы, запив тасманским пино-нуар, дескать, вино здорово ИНТЕНСИФИЦИРУЕТ действие лекарств.

Не считай меня пьяницей, старина Хью. Ты же видишь, как я страдаю. Я люблю ее, но она страшная, страшная женщина.

Я не знал, как ответить, ведь Марлена была моим другом, и они с моим братом ТРАХАЛИСЬ КАК КРОЛИКИ при полном моем попустительстве. Может, я СООБЩНИК ПОСТФАКТУМ, вот как это называется. Сколько раз в ночи я прятал голову под подушку, чтобы ничего не слышать.

Спроси, сколько женщин у меня было, предложил Оливье.

Он смахивал на кинозвезду, красные губы, черные волнистые волосы, а на веках такая нежная кожица — только что отмытый член. Десять, сказал я.

Насмешил его. Он похлопал меня по локтю, взъерошил мне волосы и сказал: равной его жене среди них не было. И все же СИГНАЛ ТРЕВОГИ прозвучал, когда выяснилось, что она сожгла свою школу. Это был кошмар — узнать об этом за обедом с клиентом своей рекламной фирмы, который слыхал, что жена Оливье родом из Беналлы.

— Сколько ей лет? — осведомился клиент.

— Двадцать три, а что? — ответил Оливье.

— Значит, она училась там, когда Марлена Кук подожгла школу. Как зовут вашу жену?

— Джина Дэвис, — поспешил Оливье.

— Как кинозвезду.[76]

— Вот именно.

Вряд ли мне удастся забыть тот день, когда меня объявили затоморженным и не разрешили продолжать учебу в государственной школе Бахус-Блата номер 28. Я бы сжег эту школу до головешек, будь у меня подходящие таблетки, чтобы заглушить страх перед наказанием. Господи спаси, благослови, только из трусости я был хорошим.

Оливье предложил мне выпить еще пива. Полегче станет, сказал он. Он спросил, известно ли мне, что Марлена — воровка. Я ответил, что она — мой друг.

Он простонал, что она и его друг тоже, помоги ему Бог. Потом начал говорить всякие ужасы, и я не сразу понял, что он переключился на свою мать, вот уж и впрямь кошмарная женщина. Какое счастье для него, что она умерла. Его в дрожь бросает, стоит о ней вспомнить.

Тут его окликнула стюардесса, и я уж боялся, что ему попадет за дурной язык, но он вернулся с самолетными носками и велел мне их надеть. Это правило для всех. Он УСЛУЖАЛ МНЕ, встав на колени, чтобы снять с меня сандалии и потные носки, которые завязал в целлофановый мешок. Сказал, будет лучше, если я БУДУ ПУСКАТЬ ГАЗЫ исключительно в задней части самолета, где от этого может быть польза, и мы оба посмеялись.

Жаль, что ты не богат, старина, сказал он. Нанял бы меня снимать с тебя каждый день носки и надевать новые.

Стюардесса принесла нам обоим бренди и убрала мою обувь и носки в шкафчик над головой.

Оливье сказал, что легко мог бы разбогатеть, но его мать, воровка блудная, все у него украла, ему думать противно о том, что она проделала. Он хотел разбогатеть, было приятно держать собственную лошадь, скакать сломя голову, ни о чем не волнуясь, и он посмотрел на меня и улыбнулся, и я понял в точности, что он имел в виду: кровь и пульс, сердце стучит, счастье и страх, человеческие часы в потоке дня.

Она погубила меня, пожаловался он. Я думал, это он о матери.

Я для нее все равно что собачка, продолжал он, и я понял, что мы вернулись к Марлене. Да, вот что я такое. Она наполняет кормом мою миску и гладит мне брюхо. Лучше бы велела меня усыпить.

Я тоже могу погубить ее, сказал он минуту спустя. Вот в чем смех, старина. Я могу ее уничтожить. Но смысл-то в чем, старина? Если я причиню ей вред, она перестанет чесать меня за ухом.

Я проснулся в небесах над Америкой, рот забит пылью, пахнет дорогим освежителем рта, бритвенным кремом, женским мылом.