Неизбирательное сродство - Игорь Вишневецкий

Когда над лагуной взошло солнце, стало ясно, что за истекшие часы подъём воды остановился. Бо́льшая часть пространства вокруг гостиницы оставалась затопленной. Всюду плавали перевёрнутые чёрные гондолы и просто лёгкие лодки, раскрашенные в синий и в красный, сломанные шквальным ветром ветви с яркой намокшей листвой, вспухшие от влаги книги и доски, на которых когда-то стояли книги, полупустые бутылки с алкоголем и бутылочки — с парфюмерией, обувь из магазинов, даже какие-то картины и гравюры, и во множестве дохлая рыба кверху пузом. Тимофей и не думал, что её столько водится в мелкой и грязноватой лагуне. Иногда пространство рассекал полицейский катер с мигалкой. Их кружило в пределах видимости пять или шесть. Было странно безветренно. В небе висели коричневатые клоки так и не прогнанного до конца вчерашним шквалом дыма.

Может быть, от этого, а может, и по какой иной причине в небе стояли не только ослепительное солнце, но и заметно более тусклые, однако ясно различимые созвездия: извивающийся под Полярной звездой Дракон, замахнувшийся разящей дубиной Геркулес (где-то он видел его несколько дней назад), накренившийся Змееносец — тринадцатый знак зодиака, не ведомый астрономам древности, и почти над самым горизонтом зависший Скорпион с жемчужиной Антареса — на изломе к разящему жалу небесного насекомого. «Остаётся только услышать музыку сфер», — сказал сам себе Тимофей. Он затворил окно и повернулся лицом к полусумрачной комнате.

На когда-то белоснежной, а теперь в разводах постели, поблескивая голубыми зрачками из-под прядок коротко остриженных рыжих волос, которые постоянно приходилось сдувать с губ, лежала Марина. Она была голой. Высохшие водоросли налипли на икры. «Ты добралась сюда вплавь?» — «Ieri hai bevuto molto. Con la luna piena non è opportuno bere molto, specialmente quando c’è la l’acqua alta (Вчера ты много выпил. В новолуние не рекомендуется много пить, особенно когда высокая вода)». Тимофей не мог поверить, что действительно это слышит, и закрыл левой ладонью оба глаза. Когда он убрал ладонь, постель была пуста, но вмятина от только что лежавшего здесь тела сохранялась. Знакомый подбородок и мягкая щека легли ему на правое плечо, волосы защекотали ухо, две руки обвили сзади. «Душ, разумеется, не работает, кофе мне никто не обещал. Будем мечтать?» Тимофей освободился от обвивающих рук, обернулся к Марине лицом. Начал сдирать с себя рубашку и прочие бессмысленные части присохшей к телу за ночь одежды. Светловолосая, покрытая ровным загаром женщина внимательно смотрела ему в глаза: «Думала, что избавлюсь от тебя. Ты тоже на это надеялся. Ничего, дорогой мой, не вышло».

Внезапно раздался стук — будто клювом о стекло. На подоконнике сидела довольно большая птица, нечто среднее между вороной-альбиносом и чайкой, и внимательно смотрела на них. «А это?» — спросил он, снова глядя в глаза своей второй половине.

Волосы её были распущены прядями на посветлевшие от солнечных бликов плечи; губы, по которым она проводила кончиком языка, приоткрыты.

«С этим мы разберёмся после».

Он крепко сжал сомкнутые веки, потом снова открыл глаза. Шторы теперь были отдёрнуты. Солнце заливало светом страшный беспорядок внутри комнаты старой венецианской гостиницы, посреди которой — абсолютно нагой, как первочеловек, да притом совершенно один — стоял он, с которым всё этой сейчас приключилось. Никакой Марины здесь не было.

Лето 2012, Милуоки

III. Ленинград
^{(Повесть)}

Светлой памяти отца моего

Необходимое предуведомление

«Ленинград» переполнен цитатами — прямыми и видоизменёнными, — повествующими о реально или в воображении произошедших событиях. Я лишь расположил их в определённом порядке.

Игорь Вишневецкий

Осень 2009 г.

Часть первая. Осень

Глава первая. Дифирамб

I

Дневник Глеба Альфы:

Ходил смотреть на обложенного мешками с песком и зашитого в доски истукана. Теперь он, охранитель и преобразователь наших злосчастных болот, увенчанный триумфаторским лавром, выкативший глаза на тяжёлый поток, на мост и на зданье коллегий — да-да, его имени! — на ночные сияния скандинавского заполярья, на чуть подсвеченные, поздним негаснущим вечером, а сейчас ярко вычерченные облака, напоминает сфинкса, всё более увязающего в материальном времени. Змея не видно: тот, наверное, шипит, придавлен копытом, внутри. Тело коня под мешками, скреплёнными досками. И даже уже головы лавроносного всадника не разглядеть. Наверху этой высящейся на валуне афро-азиатской конструкции — полагаю, Никандр улыбнулся бы — копошатся несколько, в чёрных тужурках, рабочих и виден подъёмник — рычаг со скрипучим тросом. Говорят, что теперь незаметнее с воздуха, что отбрасывает не резкую, конскую с долгим хвостом и со всадником, тень, а нечто совсем неясное. Можно сказать, без тени. Словом, покровитель нашего города, давший ему имя, перемещается вслед за именем в область фантомов, в которой скоро окажемся все мы, подымаясь в разреженный, золотой, военный воздух. Оттуда всё незаметнее тени того, что внизу. Мне кажется, во мне погибает слагатель каких-нибудь новых — уже «Ленинградских» — песен.

9 сентября 1941.

Второй день смерть летит с того самого золотого и чистого воздуха. Вчера подожгли товарную станцию и склады им. А. Е. Бадаева (это точно предательство: били с ясным прицелом, по наводке пускавших в воздух сигналами у самых складо́в ракетчиков).

Когда солнце зашло, стали сбрасывать зажигалки. Леденящая красота: огнецветное зарево, сахар, плывущий по улицам, запах сгоревшей муки. Говорят ещё: в Зоосаду укокошило разом слона и мартышек. Слон, если верить рассказам, столетний (что сомнительно): значит, видел и Пушкина. Если так — вот последняя связь с тем блистательным миром, тень которого нынче таится под маскировкой.

Ибо ярости Индры «уступают две половины вселенной, и сама земля сотрясается от буйства твоего, о хозяин давильных камней».

15 сентября.