Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс

Тем не менее – и в этом важный ключ к пониманию мифа и символа – два царства в действительности едины. Царство богов есть забытое измерение того мира, который мы знаем.

Джозеф Кэмпбелл[39]

Она говорит о переправе, или переходе. Можно быть уверенным, что такого перехода не существует, по крайней мере в материальном мире. Нет ни границы, ни ворот, ни пункта пропуска. Нет даже брода через реку. Переход, который она совершила, – это переход из пространства надежности, каковым она ощущает свою домашнюю несвободу, в пространство открытых возможностей. Ее душа раскрылась, как цветок, для собственных подсознательных желаний. Она совершила переход от ограниченного, логически объяснимого замкнутого мира, мира своего безопасного детства, в открытый, созидательный и хаотичный всеобщий мир, в более опасное царство взрослых.

Да, она встретила кого-то. Но мы так и не знаем, кто он или что, и ничего не знаем о ее намерениях.

Что нам известно о месте, где она оказалась? Нам рассказали о песчаном береге, хотя представляется, что это скорее озеро, а не море. Можно с уверенностью сказать, что это вариант Тир-на-Ног[40]или другой легендарной страны, которой не найти ни на каких картах; место, куда можно попасть, лишь преодолев неимоверные трудности или будучи приглашенным одним из ее сказочных обитателей. Оно существует, в самом точном смысле, в области сознания, и хотя это верно для рассказа Т. М., можно не сомневаться, что это место имеет свою аналогию в материальном мире, и тут мы получаем некое представление о том, где она оказалась, по крайней мере вначале.

Описывается своего рода коммуна. Это, безусловно, сборище людей, объединенных тем, что можно назвать антибуржуазными ценностями. Дом, по ее словам, затянут по стенам паутиной и очень грязный по мещанским нормам, к которым она привыкла в семье Мартин. Но там, по-видимому, высокую ценность имеют Искусство и Музыка, потому что мы слышим описания музыкальных инструментов, книг и красиво оформленных карт. По крайней мере в общине, куда она попала, высоко ценится образованность.

Дом находится в совместном пользовании, это мы знаем. В нем нет ни электричества, ни телефона. Электричество могло быть отключено за неуплату, но отказ от телефонной связи кажется радикальным и намекает на объединенную общим мировоззрением группу людей, возможно ведущих «экспериментальный» образ жизни, анархический по своему характеру. По-видимому, они не имеют ни личного имущества в собственности, ни строгой социальной структуры, ни явного лидера или иерархии, и это может указывать на ранние экологические группы или проект зеленых; другой вариант – религиозная группа или маргинальный духовный культ, хотя в рассказе Т. М. нет намека на какую-либо религиозную догму. Даже притом, что эти события произошли двадцать лет назад, можно навести справки и выяснить, существовали ли подобные коммуны в ближайших окрестностях или, скажем, в радиусе тридцати миль от дома Мартинов.

И даже если телефон был ей недоступен, можно предположить, что ничто не препятствовало ей просто уйти оттуда и найти дорогу домой. Совершенно ничего не говорит о том, что ее держали там против воли, и, конечно, не стоит принимать всерьез слова, что она не могла найти путь домой. Опять-таки следует подчеркнуть, что Т. М. чувствовала себя там совершенно счастливой, пока не начался процесс разочарования, когда она ощутила, что позорит семью, и страх перед возвращением.

Т. М. делает особый упор на ритуальном напитке, предложенном ей соблазнителем. Пьют они из нелепо крохотных стаканчиков, и тут важны две вещи. Во-первых, Т. М. снова опирается на сказочную традицию, говорящую: есть и пить с фейри опасно. Гостеприимство следует отвергать, потому что, отведав предложенные пищу и питье, можно навсегда остаться в заколдованном месте. Это и произошло с Т. М. Выпив напиток, да еще сопроводив ритуал клятвой, она оказывается «в плену» того места, по крайней мере мысленно. Но есть у этого ритуала и более приземленное следствие. Т. М. рассказывает, что, выпив напиток, она «ощутила покой», а ночь стала «бархатной». Она опьянела и пытается оправдать свое поведение, преуменьшая количество выпитого. Редко ли люди лгут относительно потребленного алкоголя и удивляются, что оказались в таком состоянии? Это типичная жалоба юной девушки после попойки: она, мол, не понимала, сколько пьет или что «кто-то что-то добавил ей в стакан».

И хотя об этом умалчивается, такая попойка могла привести к сексу. Подобное заключение основывается не на какой-то проговорке Т. М., но на силе ее возмущения, вызываемого самим половым актом. На слишком энергичном его неприятии.

Отвращение, испытанное Т. М., по ее словам, к открытой сексуальности, символизирует отвращение к собственному поведению в период исчезновения. Это сублимация невыносимости того, что случилось с ней, и она винит в этом «других», в данном случае коммуну, в которой жила. Сексуальные сцены в коммуне, свидетельницей которых она является, всегда описываются скорей как оргиастические, нежели чувственные; это скорей механический секс, нежели любовные ласки. Т. М. очень старается дистанцироваться от этого разгула сексуальности. Слишком старается.

Несколько слов насчет обстановки в семье как таковой, хотя пациентка двадцать лет не видела родителей. Брат пациентки выполнил роль отца, когда, заботясь о ее здоровье, привел ее ко мне. Также я имел возможность познакомиться с женой брата, дипломированным психологом. Я сказал ей, что мы имеем тут полное семейство Дарлинг, и Т. М. – одна из их детей, уведенных Питером Пэном. Ее это сравнение не очень позабавило, хотя она подтвердила мою правоту, следя за развитием этой истории и продвигая некоторые теории через своего любезного мужа, который поднял вопрос о «патологическом нарциссизме» – выражение, явно принадлежащее его жене. У этих людей действительно почти суеверное отношение к силе слова, как если бы, называя Румпельштильцхена по имени, они приобретали власть над ним. И вот так же им отчаянно хочется дать определение болезни. Это академический подход, и должен сказать, он не особо полезен.

Для рассказа Т. М. действительно характерна патологическая грандиозность, что является признаком расстройства личности по нарциссическому типу, однако другие два обычно наблюдаемых признака этого расстройства – потребность личности, чтобы ею восхищались, и недостаток эмпатии – отсутствуют. В каждом встречавшемся мне случае подобного расстройства пациент прилагал большие усилия, чтобы добиться моего расположения (и почему бы им не искать расположения того, кто, на первый взгляд, испытывает к ним живой интерес?), тогда как Т. М. совершенно не заботит, нравится она мне или нет. С другой стороны, она никогда не проявляет раздражения, скуки или рассеянности и ее готовность отвечать на вопросы выражает полную эмпатию к моим нуждам. Счастлив отвергнуть диагноз о наличии у нее нарциссизма или какой-либо разновидности расстройства личности по нарциссическому типу.