Грустничное варенье - Елена Вернер

Все чаще навстречу из клубов пыли стали выныривать загадочного вида машины, праворульные, замотанные скотчем или лейкопластырем по самые окна. Они ехали по левой полосе — правая была безнадежно разбита теми же самыми лесовозами, и соскальзывали на причитающуюся им полосу, только сблизившись с джипом Арефьева, а потом снова занимали чужую сторону, пока позволяла пустынная дорога. Про правила дорожного движения тут не помнили. Водители таких машин, все как на подбор в солнцезащитных очках, с бородами и дымящимися сигаретами, напоминали Ларе дальнобойщиков, только в легковушках. Оказалось, она почти не ошиблась.

— Это перегоны, — пояснил Егор. — Гонят «японок» из Владивостока, это в разы дешевле, чем покупать тачку у нас в стране. А качество японское. Был у меня один знакомец, перегон. Не расставался со своей «Сайгой».

— Что за сайга? Как антилопа? — не поняла Лара.

— Как карабин. Охотничий. Мало ли кого встретишь в дороге… — добавил Егор, отвечая на озадаченный взгляд спутницы. — Лежал у него в спортивной сумке под сиденьем.

— Надеюсь, у тебя ничего подобного в багажнике не завалялось?

Арефьев усмехнулся и не посчитал нужным отвечать.

Лара чувствовала, что и сама стала резче. Из всего мира вокруг прежним, кажется, остался только Егор. Он все так же вел машину, редко пуская Лару на водительское место. Она уже знала, что он предпочитает рулить, небрежно положив левую руку сверху, там, где на циферблате были бы двенадцать часов, вместо того чтобы держать обе руки на руле — на десять и два часа, как полагается. Большим пальцем он постукивал по кожаной оплетке руля в такт Лариной музыке, как и раньше, одинаково терпеливо принимая и Black Sabbath[5], и Бон Джови с Бобом Диланом[6], и это почему-то трогало ее.

Она не уловила, в какой именно момент перестала видеть ореолы вокруг Егора. Совсем. Видимо, в ее голове что-то замкнуло и перегорело, выбило предохранители. Неудивительно и довольно закономерно — после всего услышанного в этой поездке. Она рассудила, что так даже лучше: все-таки они с Егором провели наедине почти неделю, и разобрать его сложные дымчатые настроения с каждым разом становилось все труднее, так что это даже начинало нервировать. Теперь можно было расслабиться и оставить попытки.

Но, странно, без ореолов она видела Егора четко, до рези в глазах, словно впервые. С ямочками на щеках, которые наверняка еще лет десять назад делали его похожим на озорного ангела, кем он вовсе не являлся. Годы успели стереть из его черт юношескую мягкость, но она затаилась в его улыбке и теплых орехово-зеленых глаза, вокруг которых уже собирались морщинки. Лара припомнила, как переживала за душевный покой сестры, когда отдавала ту замуж за Егора — хотя Арефьев и не давал повода в нем сомневаться. Кто же мог предположить, что волноваться надо было не за это…

Теперь любая Ларина мысль про сестру заканчивалась очередным «но», сомнением, вероятностью новой ошибки. Потому что та Лиля, с которой она выросла бок о бок, деля кровать, стол, все мысли и весь мир, обязательно бы примчалась и рассказала про свой роман на стороне. Не чтобы похвастаться или исповедаться, а потому, что терпеть такое внутри самой себя невыносимо, и, если не поделиться переживаниями, можно сдетонировать и взрывом разнести половину своей мирной, обустроенной жизни. Лиля бы уж точно взорвалась — та, которую знала и помнила ее младшая сестра. У той Лили муж был первым и единственным мужчиной в жизни, и она безумно волновалась перед свиданием, на котором все должно было свершиться. Лара помнила, как успокаивала и подбадривала сестру в тот день — предстояло ведь настоящее Событие, не то что Ларин первый секс в общежитии мединститута. Так что представить себе Лилю, изменившую Егору и при этом хранящую хладнокровное молчание, было решительно невозможно. Слушая на мосту Арефьева, Лара ловила себя на том, что перед глазами встает образ не ее сестры-близняшки, а абсолютно чужой женщины с незнакомым лицом и нутром. Лиля никогда бы не стала встречаться с мужчиной, будучи замужней, да еще и с байкером, да еще и младше нее, да еще и тайком от сестры. Все это было против правил, а Лиля постоянно ставила правила во главу угла.

И тут снова возникало это пресловутое «но»: Арефьев не лгал.

Лара видела в атласе автодорог новые пометки, сделанные Лилиной рукой, хотя и утаивала это от Егора. Наверняка там нет ничего жизненно важного, уговаривала она себя, не замечая, какими дикими показались бы эти мысли еще вчера. Еще вчера слышать родной голос было главной отрадой, неслыханным подарком. А сейчас хотелось затаиться, заснуть, ни о чем не думать, не слышать, не вспоминать. И, кажется, это уже стало входить в привычку из ряда самых дурных.

На закате Егор и Лара остановились в небольшой гостинице в Емельяново, неподалеку от красноярского аэропорта. Перспектива рыскать по большому городу, чьи приметы обозначались с каждым километром все явственнее, казалась более пугающей, чем несколько часов кряду слушать гул самолетов, заходящих на взлеты и посадки. Опуская голову на подушку в жесткой до хруста наволочке, Лара чувствовала облегчение и благодарность за то, что кто-то мудрый создал ночь, время передышки в нескончаемой битве. Прошедший день был тяжелым. Одним из самых сложных в ее жизни — хотя любой человек со стороны сказал бы, что сегодня не произошло ничего, кроме разговора на мосту.