Замечательные женщины - Барбара Пим

Список мебели – не самое удачное начало для письма, хотя рискну сказать, что человек, склонный к полетам фантазии, даже список белья в прачечную способен превратить в поэму.

Я долго сидела за столом, не в силах взяться за карандаш и праздно переворачивая страницы блокнота, в котором вела счета и составляла списки покупок. «Какими увлекательным они были бы, будь это средневековые списки покупок, – думала я. – Но, возможно, и в этих тоже есть пища для поэзии – столько здесь сомнений и знаков вопроса». «Паек по карточкам, зелень, сухое мыло, почтовые марки» казались вполне рациональными и легко объяснимыми, но откуда запись «Красная ленточка?» Зачем мне понадобилась красная ленточка? Какая-то рискованная идея для перелицовки старой шляпки? Но если да, то идея была мертворожденная, поскольку я точно знала, что не покупала ленточку, и вообще маловероятно, что когда-либо стану носить шляпу, отороченную красной лентой. А «пашотница»? Это невоплощенная мечта или амбициозное стремление купить кухонное приспособление, позволяющее изготовить аккуратное, искусственное с виду яйцо-пашот? Но ничего такого я не купила, и казалось вполне вероятным, что в тех редких случаях, когда у меня заведется свежее яйцо, чтобы сварить его без скорлупы, я и дальше буду ловить его в кипящей воде, где белок отделяется от желтка и колышется, как актиния. Иногда я помечала места или магазины, в которые надо заглянуть. Я наткнулась на название известного римско-католического книжного, опять же со знаком вопроса. Кажется, я там ничего не покупала, но помню, как заходила туда под Рождество, когда подвальное помещение с ярко раскрашенными гипсовыми фигурами манило обещанием тихой гавани среди суеты толп.

Я все листала страницы, пока не дошла до изучения старых счетов за газ и электричество, понимая при этом, что невозможно оттягивать до бесконечности, и в конечном итоге после нескольких фальш-стартов вымучила письмо, начинавшееся со слов «Дорогой Роки», перечислявшее факты, приводящее список мебели и заканчивающееся так: «Надеюсь, вы хорошо обустроились, всегда ваша Милдред». Окончание стоило мне больше тревожных мыслей, чем мог бы оправдать результат, но мне представлялось, что «всегда ваша» – корректный способ завершить дружеское письмо человеку, к которому, как предполагается, никаких особенных чувств не испытываешь. Рискну сказать, не лишним было бы написать «с любовью», но я не смогла себя на это подвигнуть.

Ответ Роки был совершенно в его духе и, судя по всему, никаких тревожных мыслей ему не стоил.

«Дражайшая М., – писал он. – Елена совершенно заблуждается, и то, что я забрал, определенно МОЕ. Что до голубой формы для запеканки, то признаю: да, действительно это она ее купила, но только для того, чтобы заменить мою, которую разбил Иврард Боун. Поэтому оставим эту чепуху.

Надеюсь, вы здоровы и церковь процветает, и отец Мэлори тоже – или следовало бы написать «о. Мэлори»? Уйма воскресений после Троицы, наверное, сплошная скука, но всему рано или поздно наступает конец!

Обязательно приезжайте как-нибудь меня проведать, и (если погода будет ясная) я угощу вас ленчем с премилым вином в моем заросшем саду.

В спешке и с большой любовью

Р.»

Я сидела над письмом со смесью удовольствия и грусти, но и после того, как выучила его содержание почти наизусть, основным впечатлением от него оставалось удивление. Я не могла себе представить, чтобы Иврард Боун разбил форму для запеканки! Глупый пустяк, но всякий раз, думая об этом, я улыбалась, иногда даже на улице или в автобусе.

Как я и ожидала, Елену письмо возмутило, и она решила не иметь больше никаких дел с мужем и поехать домой к матери в Девоншир. Я не ожидала, что она поведет себя так традиционно, и от этого она почему-то стала мне больше нравиться. Казалось, моя роль в этой злополучной истории подошла к концу, и я могла только надеяться, что случится нечто, что заставит их образумиться. Я начала подумывать… вот если бы снова увидеть Роки, то я могла бы их свести… Мысленно я играла благородную роль на заднем плане сцены их воссоединения и тихонько удалялась приготовить чашку чая. Или постирать. Или погладить. Но хотя Роки писал, что я должна как-нибудь его навестить, определенной даты он не предлагал, а мне не хотелось навязываться.

Стояла середина августа, трудное время в церкви. Череды одинаковых воскресных служб после Троицы не могла избежать даже самая «высокая» церковь, и иногда трудно было упомнить, какая Троица у нас по счету – восьмая, девятая или десятая. Потом и Джулиан Мэлори тоже уехал, оставив вместо себя отца Грейторекса, и наша маленькая община плыла, как корабль без ветрил. По утрам в воскресенье проповеди не было, зато то и дело случались неприятные происшествия: то из кадильницы посыпались искры и напугали стариков, а то один маленький алтарник споткнулся, наступив на полу слишком длинного стихаря, и скатился по ступенькам, от чего остальные мальчики захихикали. В одно воскресенье отсутствовал Тедди Лимон, поскольку поехал с семьей на уик-энд в Маргейт, и подменить его вызвали мистера Конибира, вид у которого сразу сделался, как у рассерженной птицы. У органиста тоже был отпуск, и хотя сестра Блэтт предприняла доблестную попытку занять его место, с хоров то и дело доносились странно нервирующие звуки, произвести которые способен только церковный орган.