Нагант - Михаил Елизаров

Из курильницы, похожей на восточный кувшинчик, отлетали сизые ленты дыма, под нажимом фантазии готовые конденсироваться в смешного джинна, облаченного в халат, чалму и сафьяновые туфли с загнутыми носами. В помещении остро и удушливо пахло горелой пластмассой с примесью ладана.

Я осмотрелся. Немолодая женщина, вскинув руки, по-цыгански трясла рукавами, и непрошеные мысли о Хоттабыче сразу обернулись новым сказочным фантомом – Царевной-лягушкой. Затем внимание перекинулось на моего липкоголового соседа с огромным крестом поверх рубашки. Золотая цепь явно предназначалась для сказочного дуба из Лукоморья и пушкинского ученого кота. Распятая фигурка Иисуса была сделана со множеством анатомических тонкостей, в глазницы пошляк-ювелир вставил даже искристые зеленые камушки.

Нежно мычал детский хор, и по этому бессловесному вокальному фону, как по ковру, бежал, кривлялся и приплясывал голос проповедника:

– Вы только подумайте! – трещал он в манере гнусавой джазовой а капелла. – Мы живем в мире физических страданий! Или страха перед ними! И вдруг! В один прекрасный день! Или ночь! Физические страдания заканчиваются! Вы скажете: «Как же так? Боль – это же единственная возможность совершенствовать дух!» – Паства прогудела какое-то совиное угу-у-у. – Я тоже так раньше думал, – голос проповедника выгнулся кошачьим хвостом. – Но потом все понял. Телесные муки! Своей примитивностью отвлекают от главного! Можно ли страдать от геморроя и думать о Боге? Нет! Боль отвлекает вас от души! Лишь избавившись от боли, вы сможете приблизиться к Богу!

В этой церкви Избавления крестились на православный манер, женщины повязывали головы платками, а поклонялись имени Бога – Иегова.

Я украдкой сделал в блокноте необходимые пометки, включая и цитату из проповеди о том, что «Царство Божие – есть Христос плюс евангелизация всей страны».

С добытым материалом я уже собирался потихоньку улизнуть, но неожиданно выяснилось, что представление не закончено. На сцену к проповеднику поднялся его помощник с горящей свечой. Повисла тишина, тревожная и напряженная, как неслышная барабанная дробь.

Помощник держал свечу, а проповедник воткнул указательный палец в дрожащий огонек и приставил к свече микрофон. Из динамиков раздалось легкое потрескивание фитилька, и крошечное пламя, усиленное акустически, охватило весь зал, как пожар. Взгляды паствы были прикованы к этому пальцу в свечном огне.

В воздухе затрепетали черные нитки – это коптила кожа. Вдруг с тараканьим хрустом щелкнул сгоревший ноготь. Проповедник с улыбкой показал обгоревший палец пастве и с наигранным изумлением и восторгом прокричал: «Не больно!»

Потом началась совершенная истерия. Паства кликушествовала, снова замычали какой-то псалом дети…

Я вдруг увидел Алису, а может, она заметила меня первой. От повязанного платка лицо ее сделалось вдвое уже, будто она выглядывала через крепостную амбразуру.

Алиса позвонила вчера, хотела встретиться, я сказал, у меня работа, нужно статью делать. Но эта Алиса умела напрашиваться. А теперь она проталкивалась ко мне, через шаг извиняясь, словно была в переполненном трамвае.

– Куда пропал? Я ждала на входе, как дурочка. Есть у тебя совесть?

– Исключительно комсомольская, – отшучивался я.

– Интересно здесь, – прошептала она. – И атмосфера, и запах, все вместе… – она показала рукой в сторону помоста, где сектанты уже выстроились в подобие очереди. – Только вот ноги у меня устали…