Дальше живите сами - Джонатан Троппер

— Откуда дурь? — спрашивает Филипп.

— У отца в кармане нашел.

— Выходит, папка дул? — ошеломленно выдыхает Филипп. — Это многое объясняет в моей жизни.

— Да брось ты. Скорее всего, он курил для обезболивания. Раковым больным прописывают наркотики.

— Меня больше греет, если он время от времени просто покуривал травку и размышлял о вечности.

— Грейся как хочешь, только не тяни. Закуривай.

Спустя несколько мгновений мы лежим, растянувшись на крохотных, стоящих стык в стык партах, а у нас над головами — над классной доской — постепенно расплываются, затягиваются дымкой объемные лепные буквы древнееврейского алфавита.

— Ты еще можешь читать на иврите? — спрашивает Филипп.

— Вряд ли, — отвечаю я. — Буквы помню.

— Алеф, бет, гимел, далет, — затягивает Филипп.

— Хей, вав, хет, тет, зайн, йод, — подхватываю я.

Мы хором, торжественно, точно погребальный псалом, распеваем остаток алфавита, а когда смолкаем, в классе раскатывается эхо.

— А папки-то не хватает, — говорит Филипп.

— Да, — откликаюсь я. — Мне тоже.

— Теперь я один на один с миром. Попаду в передрягу — вызволять будет некому.

— Похоже, мы теперь официально стали взрослыми.

— И на фиг нам это надо? — произносит Филипп, делая сверхдлинную затяжку. Выдувает идеально круглое колечко, а вдогонку подпускает в его середину еще дымка. В этих никчемных мальчишеских забавах Филиппу равных нет. Он умеет зажечь спичку, чиркнув ею по ногтю, открыть зубами бутылку пива, закинуть сигарету в зубы прямо из пачки, простучать на губе бравурную увертюру из оперы «Вильгельм Телль», прорыгать гимн Америки, пукнуть по заказу и даже вывихнуть плечевой сустав, а потом без натуги вставить его обратно.

— Значит, тебе нужно, чтобы за тобой приглядывали? — говорю я. — Может, поэтому ты с Трейси?

Филипп лениво отдает мне косяк:

— Не знаю. Но эта теория мне как-то ближе, чем предыдущая. Надо же, выдумали! Вовсе я не хочу спать с мамочкой.

Дверь распахивается. На пороге Пол.

— Какого хрена… — начинает он и тут же, оценив обстановку, выдыхает: — Ну вы даете!

Я киваю на дверь:

— Быстро решай — туда или сюда.

— И как я сразу не догадался! — Пол входит в класс и плотно закрывает за собой дверь.

— И то верно, — откликается Филипп. — Сам же нас жить учил.

— Давай сюда. — Пол затягивается и быстро садится на стул. — Черт! Сильная штука. Где взяли?

— У папы. — Я похлопываю по карману пиджака. — Подарок с того света.

— Вот уж не думал, что отец — торчок.

— Люди меняются, — произносит Филипп.

— Каждый — тот, кто он есть. — Пол откидывается на спинку и делает еще одну глубокую затяжку. — Мне его очень не хватает.

Я киваю.

— Мне тоже.

— А мне — так больше всех, — говорит Филипп.

Луч солнца, проникнув через стекло, пронзает густое облако сладковатого дыма, заставляя вспомнить о Боге и о рае, а мы сидим, паримся в кипах и таллитах — трое заблудших братьев, оплакивающих отца, — и луч, как знак свыше, начинает потихоньку освещать, приоткрывать нам всю бездонность утраты…

— Я люблю вас, ребята. — Едва Филипп это произносит, срабатывает дымовая сигнализация, и с потолка, из противопожарных установок, начинает обильно брызгать вода.

10:25

По счастью, сама синагога находится в другой пожарной зоне и там огнетушители не срабатывают. Прихожан быстро эвакуируют. Они, в отличие от нас, не промокают до нитки.

Под потоками низвергающейся с потолка воды Филипп хватает еще не погасший окурок и уверенно, без раздумий, заглатывает его целиком — видно, ему не впервой косяки глотать. Коридоры мы тоже пробегаем под душем и, наконец, добираемся до двустворчатой двери, что ведет в вестибюль. Через вертикальные стеклянные оконца в верхней части двери видна толпа, которая постепенно выплескивается из вестибюля на лужайку.

— Ведем себя как ни в чем не бывало, — командует Пол. — Главное — смешаться с толпой.

Звучит, на наш взгляд, разумно. Где уж нам, накурившимся травки до отупения, сообразить, что три мужика в насквозь промокшей одежде будут выделяться в любой толпе.

В вестибюле кондиционер гоняет волны холодного воздуха, и меня начинает знобить. Оставив на вешалке потяжелевшие от воды таллиты, мы выходим на улицу и скоро оказываемся на стоянке, прогретой предполуденным солнышком.

— Что вы натворили? — набрасывается на нас мать еще издали, сердито цокая шпильками. Венди радостно, предвкушая развлечение, спешит следом.

— Ничего мы не творили, — безмятежно отвечает Филипп. — Ложная тревога.

— Да вы на себя-то посмотрите!

— Мальчики, от вас разит! Как на тусовке в общаге! — Венди морщит нос.

— Вы курили траву? — гневно вопит мать. — В синагоге?

— Ну что ты, мам. Нет, конечно, — отвечает Пол.

— И не думали, — поддакиваю я.

— Да кому она нужна? — подхватывает Филипп.

С воем подъезжают пожарные машины.

— Тьфу ты, черт! — восклицает Пол.

Побелев от ярости, мать облокачивается на капот и заявляет:

— Я вас плохо воспитала.

— Самокритика — великая сила, — отзываюсь я. — Может, пора смываться?

Но тут из толпы выныривает хмурый, багровый от злости Стояк и размашистым шагом направляется к нам.

— Пол! — ревет он. — Какого черта!

Пол пожимает плечами:

— Сработала сигнализация. Похоже — ложная тревога.

— Ага, так я и поверил. А почему вы мокрые, все трое? И больше никто!

— Уж такая неделя выдалась, — вставляю я.

Стояк делает шаг, приближается к Полу вплотную:

— От тебя шмалью несет!

— Ты знаток, спорить не буду.

С минуту друзья детства смотрят друг на друга не мигая. И отводят глаза. Правила у нынешней игры новые. Стояк вздыхает.

— Ребята, валите-ка вы отсюда, — говорит он. — Пока копы не приехали.

— Хорошая мысль, — подхватывает Венди. — Садись в машину, мам. Я поведу.

— Спасибо, дружище, — говорит Пол, хлопнув Стояка по плечу.

— Катись, — шипит тот.

— Спасибо за все. — Я пожимаю руку раввину. — Хорошего шабеса.

— Ага, Стояк, — вторит Филипп. — Спасибо тебе.

Стояк смотрит на Филиппа испепеляющим взглядом.