Вернуться по следам - Глория Му

– Шуты. Змеи ядовитые. И вообще, Гло. Тебе что-то натрепал мальчишка, а ты и поверила. А вдруг наврал? И никто не собирался убивать собаку?

– Ну, ма, – обиделась я, – ну я дура, да? Он правда сидел на короткой цепи – а это бессмысленно. Если бы я была вор, – я смутилась, – обычный вор… я бы легко прошла мимо пса, куда мне надо. И покормить его никто вчера не приехал… и воды в миске не было… А было жарко, тут от жажды одной свихнешься… Видно было, что плюнули на собаку, понимаешь?

– Все равно, – мама сердилась все больше, – мы не можем его оставить. Нас пять человек в квартире. И кот, – добавила она воинственно. – И мы пса твоего не прокормим – он огромный же. Ты совсем не думаешь, что делаешь…

– Рубец, – быстро сказала я, – как папа готовил, я умею. И у меня есть деньги, я же работаю, мам, мне хватит…

– Рубец, ф-фу, – скривилась мама. – Работает она… Нет.

– Мам, на неделю всего, а потом я его на конюшню отведу…

– Так сегодня и отведи.

Я испуганно замахала руками:

– Что ты, мама, нельзя его сейчас… Он вон злющий, нервный – битый потому что. Он там укусит кого-нибудь. А на цепь его никак нельзя… второй раз. Это все будет, конец собаке, ну, мам…

Мама забарабанила пальцами по столу.

Я решилась на отвлекающий маневр – все равно надо было сказать.

– Мам, – робко начала я, – а можно, я сегодня в школу не пойду? Нельзя пса дома оставлять сразу одного, надо выгонять его, поучить, а завтра…

– Что-о-о-о? – Мамин голос взметнулся как птица и полетел все выше и выше, до ультразвука. – Что? Школа – это святое. Ты что придумала? Да ни в коем случае…

Тут вмешался отчим:

– Ань, да отпусти ты свое маугли один раз, пусть побегает с собачкой… Ну посмотри на нее – то учеба, то тренировки, она ж уже синяя вся от этой школы, и руки как спички.

Мама не ожидала удара с фланга.

– Это не от школы, – сказала она сварливо, – это все паршивая конюшня. Их там бьют. Нет, ну ты представляешь – этот мерзавец, тренер, избивает их батогом. Ты ее не видел, да она вся вот в таких синяках. – Мама показала ладонь и завелась не на шутку. – Это же садист. Садист. Его из цирка выгнали за садизм, а эти умники подобрали – к детям. Нет, ну ты представляешь? Вот я до него доберусь, до этого вашего… как его?… Омар Оскарович…. Или Оскар Омарович? И не выговоришь, прости господи…

Я вздохнула.

– Омар Оскарович, мама. Омар Оскарович Бабаев. И во-первых, не батогом, а шамбарьером, – я говорила нарочито нудным голосом, – а во-вторых, не бьет.

Я тихо сползла с табуретки, подкралась к маме и несильно ткнула ее пальцем в бок. Мама взвизгнула и изменила позу.

– Вот видишь, мам, – назидательно сказала я, – а теперь представь, что ты – на скачущей лошади…

– Да отстань ты от меня, – отмахнулась мама.

– Ну, мам… – Надо было закрыть эту тему с побоями. – Вот представь, что я сказала тебе это словами – опусти левое плечо к бедру и прижми локоть к боку. Да, левый локоть. Это очень долго, понимаешь? Пока тренер будет это говорить, можно уже десять раз упасть и уби… сильно удариться. А шамбарьер – как указка. Ткнул в нужное место – и порядок. А ты говоришь – бьет… Да и не больно совсем, – приврала я на всякий случай.

Но мама не любила сдаваться.

– Вот заберу тебя оттуда, и будешь в музыкальную школу ходить, как все дети, – проворчала она.

Я промолчала. Я точно знала, что ни в какую музыкальную школу она меня не отдаст – после того как мама «сдала» меня в конно-спортивную, я перестала болеть. Совсем. И мама страшно боялась, что начну опять, если заберет. Это было так – просто попугать.

– Ань, ну хватит уже. – Отчим легко поцеловал маму в висок. – Пусть идет. Волколака этого дома оставлять нельзя, деда нет, он бабушку сожрет к чертовой матери. И кота твоего, ты подумала?

– А уроки на завтра? – слабо возразила мама.

– Да узнает у кого-нибудь. – И отчим незаметно сделал мне знак рукой – мол, проваливай отсюда.

Я ужом выскользнула из кухни, пробормотав:

– Спасибо, дядь Степан.

Не веря своему счастью, я закрылась в ванной, вымылась, переоделась и, пригладив мокрыми руками так и не расплетенные с вечера косы, связала их тугим узлом на затылке.

Да, у меня были косы. Не косички – косы, черт их подери, меня не стригли с пяти лет.

Мое проклятие в драках.

И, парни, если вот вы сейчас с гордостью подумали о своих яйцах – то не надо. Яйца – это погремушки боли по сравнению с косами.

Когда какой-нибудь урод хватает тебя за косу и тащит – голова просто взрывается, так больно. А если за две и в разные стороны?

Обидеть меня, конечно, было не так-то просто – спасала гимнастическая подготовка, да и боли я не особенно боялась (дело привычное у конников), но я впадала в настоящую ярость берсерка, если кто-нибудь использовал этот грязный прием. Наверное, единственный способ был получить от меня по полной – я еще и лежачего потом могла ногами попинать, хотя обычно – ни-ни. Не знаю уж, как там с атавистическим ужасом – ну про миллионы женщин, которых… – просто очень больно и унизительно.

Надо думать, я хотела состричь эту пакость. Но мама…

Мама всегда хотела девочку. Не такую, как я, а настоящую девочку, чтобы наряжать ее в платьица, завязывать бантики, дарить кукол.

Игрушки у меня вывелись еще года три назад, платья я не носила, не могла же я ее лишить еще и бантиков.

Я выкатилась из ванной и наткнулась на маму, держащую в руках большую кастрюлю.

– На, – она ткнула в меня кастрюлей, – этому твоему… чудовищу. Он вон здоровый какой, а что там той говядины было…

Мама грустно вздохнула, а я почувствовала себя виноватой. Думаю, что любого другого советского ребенка за покражу полутора килограммов говядины самого бы подали к столу запеченным с яблоками.

– Мам, прости… – начала я, но она меня прервала:

– Ничего, у меня там еще фарш был. Котлеты сделаю. У тебя ведь не так много капризов, детка. – Мама была какой-то необычно печальной. – Совсем немного. Ничего-то тебе не надо, ничего не просишь, даже книжки свои сама покупаешь…

– Мам, ты что? – спросила я, но мама только покачала головой и сунула мне кастрюлю в руки. – Спасибо, мама, – сказала я, но, заглянув в кастрюлю, мысленно застонала и воспроизвела пару матерных композиций из репертуара наших конюхов. Там были макароны – в мясном бульоне и с кусками сырого мяса, да, но – макароны.

Служебной собаке… макароны… ужас! Однако, успокоив себя банальным «на войне как на войне» и «один раз – не пидорас», я снова сказала:

– Спасибо.

Но мама не зря жила с моим папой десять лет.