Зона интересов - Мартин Эмис

И вот на это мы отвечаем решительным НЕТ.

Я был бы бесконечно утешен, если бы раз в неделю, по вторникам, скажем, в четыре пополудни Вы выходили из дома и минут пять гуляли по саду. Я смотрел бы на Вас из здания на холме и знал: у Вас все в порядке (и гуляете Вы для меня).

Впереди огромная пустота – мои два, а может быть, три месяца в Рейхе, но что у меня есть, то есть, и я это удержу.

Когда будущее оглянется на национал-социалистов, оно сочтет их такими же экзотическими и невероятными, как первобытные плотоядные (неужели они и вправду существовали – велоцирапторы, тираннозавры?). Не люди, не млекопитающие. Они не млекопитающие. Млекопитающие теплокровны и юны.

Конечно, Вы уничтожите это письмо без следа. ГТ.

* * *

– Эстер сегодня провалится – намеренно. Да, и еще. Война проиграна.

– Борис!..

– А, брось ты. И я не только о Шестой армии говорю. Война проиграна в любом случае.

Я налил ему шнапсу. Борис от него отмахнулся. На Волге войска Фридриха Паулюса попали в окружение (и замерзали, и голодали). А вышедшая им на выручку три недели назад армия фон Манштейна в бой с Жуковым так пока и не вступила.

– Война проиграна. Эстер провалится. Вот. По капельке «сводника» за каждое ухо.

– Что? Что это? Eau des Dieux…

– «Сводник» способен сделать мужчину весьма привлекательным, Голо. Особенно если ему не занимать мужской силы. За уши. Не стесняйся. Вот так. Молодец.

Мы находились в тесной квартирке Бориса на Фюрерхайм, сообщая себе особую элегантность и ароматичность перед Декабрьским концертом в Фюрстенграбе. Хотя до окончания его годового понижения в звании оставалось еще пять месяцев, Борис вызывающе облачился в мундир полного полковника. Полного полковника, старшего полковника, действующего полковника войск СС. В ту ночь нервы Бориса совсем расходились.

– Вторжение в Россию, – сказал он, – было редкостной глупостью.

– О, так ты теперь по-другому запел, а?

– Признаюсь, я всегда был за вторжение. Тебе это известно. Ладно. После Франции я немного увлекся. Как и все остальные. После Франции ему никто и ни в чем отказать не мог. И капрал сказал: «А теперь давайте вторгнемся в Россию», а генералы подумали: «На первый взгляд – безумие, но то же было и с Францией. Мать-перемать, он же избранник судьбы. И кстати, пока мы при власти, можно попотворствовать и его горячечным галлюцинациям насчет евреев».

– Ишь ты. Величайший военный гений всех времен и народов. Это твои слова.

– Франция, Голо. Мы раздавили ее за тридцать девять дней. На самом деле за четыре. Куда быстрее, чем Мольтке. Франция^[63].

Борис был моим кровным братом, а отношения наши начались далеко за пределами человеческой памяти (мы, по-видимому, узнали друг друга еще в те времена, когда составляли одного человека). Впрочем, случались у нас и серьезные расхождения. После захвата власти я находил невозможным оставаться с ним рядом: в 1933-м лишь два человека во всей Германии всем своим нутром желали мировой войны – и вторым из них был Борис Эльц. Затем, после вторжения в Польшу, в наших отношениях воцарилась froideur^[64], продлившаяся до поспешного отступления от ворот Москвы в декабре 41-го. Да и в дальнейшем наши взгляды далеко не совпадали. Борис так и остался фанатичным националистом – несмотря даже на то, что обожаемой им нацией была фашистская Германия. И если бы он узнал сейчас о моей затее с Роландом Буллардом, то без каких-либо колебаний вытащил бы свой «люгер» и прострелил мне голову.

– До конца сентября все еще выглядело практически осуществимым. Война на уничтожение, Голо, это не мой жанр, но походило на то, что она себя оправдывает… и все-таки вторжение в Россию было глупостью. Отойди-ка в сторонку.

Ему захотелось получше разглядеть себя в зеркале над раковиной. Отклонившись под нелепым углом назад, Борис провел по своим оловянного оттенка волосам расческами, которые держал в обеих руках.

– Как по-твоему, – спросил он, – это очень нехорошо – любоваться на себя в зеркале?.. Я знаю, говорить так – преступление, но войну мы проиграли, Голо.

– Ладно, ты попал в самую точку.

– Господи, да все эти соображения уместились бы на обороте почтового конверта. Война на двух фронтах? На одном с СССР. На другом с США. А есть еще Британская империя. Вот и все соображения – на декабрь сорок первого.

– На ноябрь сорок первого, Борис. Ты от меня этого не слышал, но они уже записали их на обороте конверта. Люди из армии. И сказали ему, что победить он не сможет.

Борис едва ли не с восхищением покачал головой.

– Победить Россию он не может. И что он делает? Объявляет войну Америке. Это не преступный режим, дорогой мой. Это режим преступного безумца. А нас ожидает поражение.

Я, поеживаясь от смущения, сказал:

– Второй фронт пока что не открыт. А ведь союзники могут и порвать с Москвой. И не забывай, Борис, мы создаем чудо-оружие.

– И они тоже. Руками наших ученых. Позволь преподать тебе маленький урок военного искусства, Голо. Правило первое: никогда не вторгайся в Россию. Ладно, мы перебили пять миллионов человек, взяли пять миллионов в плен и уморили голодом еще тридцать. Что тем не менее оставляет в живых сто двадцать пять миллионов.

– Успокойся, Борис. Выпей. Ты слишком трезв.

– Выпью, когда все закончится. Даже если ты сровняешь с землей Ленинград и Москву, что потом? Тебе придется веки вечные иметь дело с яростным сопротивлением на линии фронта длиной в Урал. И как ты усмиришь Сибирь? Она же в восемь раз больше Европы.