Имя женщины - Ева - Ирина Муравьева

«А может быть, она больше не хочет? – думал он. – И зря я так рвался сюда. Мы не виделись почти полгода. Она писала, что любит меня и жить хочет только со мной, но при этом она все время повторяла одно и то же, одно и то же! Что этого никогда не будет, что это невозможно. И я чувствовал, что она чего-то не договаривает, что она боится. Но ведь и я не написал ей ни слова ни о Ветлугине, ни о Меркулове! Она знает, что я веду музыкальные передачи, но она ни разу не сказала мне, что слушает нашу станцию. Ей, наверное, и в голову не приходит, зачем я пошел туда работать! Она не знает, что все это только ради нее, а я ненавижу все это! Ненавижу, не верю никому и боюсь. Если бы не она, я бы спокойно занимался своими волками… Они много лучше людей!»

Голова его горела, мысли путались. Этот огромный, переливающийся огнями чужой город давил на сердце, каждая лампочка впивалась в мозг. Он увидел себя со стороны: бегающего по улице с непокрытой головой, бормочущего что-то, жестикулирующего…

«А есть дом, сын, жена! И все это я взял и предал, налгал им, примчался сюда! Зачем? Чтобы с ней переспать? А дальше-то что? Ничего! Пустота!»

Он вошел обратно в подъезд гостиницы, поднялся к себе. Пока открывал дверь, из соседнего с ним номера высунулась Бэтти в нейлоновом стеганном халатике, уже без косметики.

– Нам запретили исполнять псалмы, – шепотом сказала она. – Министр культуры вмешался. Они атеисты.

– А Полу сказали?

– Герберт, зайди ко мне на секунду. Не бойся! – Она усмехнулась.

Он вопросительно приподнял брови. В номере Бэтти сильно пахло духами, лаком для ногтей. Она опустилась на уже разобранную постель и закурила. Фишбейн сел на кресло.

– Ты не заметил ничего на банкете?

– Нет.

– А я заметила. Они все подливали и подливали Полу. А он вообще не пьет, ему нельзя. Почему он сегодня пил, я не понимаю. Потом ему подлили из другой бутылки, не открытой, официант принес ее из бара и сразу унес. Что-то здесь не то, Герберт.

– Бетти, ты насмотрелась идиотских фильмов и наслушалась идиотской пропаганды.

– Я вообще не смотрю фильмы. Ты знаешь, что здесь эта женщина, которая нас встречала?

– Где здесь? В ресторане?

– Она сидела в холле перед входом в ресторан и делала вид, что читает газету. Когда Пол пошел к лифту, она пошла за ним.

Фишбейн пожал плечами:

– Нас с тобой это не касается.

– Тебя тоже что-то беспокоит, Герберт. Я вижу.

– Меня? Да. Тоже что-то беспокоит.

– Я тебя ни о чем не спрашиваю, ты не обязан мне отвечать.

Она была умницей, эта певичка, голос которой нравился ему больше, чем голос самой Эммы Фицджералд. У нее было прекрасное, светло-шоколадное тело с сильными руками и длинной шеей, шелковистое на ощупь. Почему, например, Бэтти, которую он познал тогда, шальной летней ночью в московской гостинице, не оставила в его душе никакого следа?

– Завтра нас везут на Рождественский детский праздник в Кремль. Пол будет там петь, – сказала она.

– Они атеисты. Какой же Рождественский праздник?

– У них это не называется «Рождественский». Просто праздник в честь Нового года. А я буду раздавать детям подарки.

Фишбейн вспомнил, как давным-давно, в его детстве, в школе устраивали новогоднюю елку, и Снегурочка из отдела народного образования раздавала малышам кулечки с подарками. Вспомнились даже вафли и вкус кислого недозревшего мандарина, всегда вложенного в кулек.

– Бэтти, – пробормотал он, – если ты действительно подозреваешь, что нам готовят какие-то сюрпризы, скажи лучше Полу. А то он уж слишком веселый.

– Он совсем не веселый, – выдохнула она сквозь сигаретный дым. – Ты плохо знаешь Пола. Он большой политик. Хотя иногда и бывает наивен.

Фишбейн вернулся к себе. В то, что они с Евой встретятся, он больше не верил. Странное безразличие охватило его. Она знает, что он уже в Москве, знает, в какой он гостинице. Тут он вспомнил, что нужно позвонить домой, и снял телефонную трубку.

– Соедините меня с коммутатором, пожалуйста.

– Сейчас. Номер говорите.

Он сказал. Эвелин подошла к телефону.

– Hello?

– Как ты? – волнуясь, закричал он, хотя слышно было так хорошо, как будто она была рядом. – Как Джонни?

– Все хорошо, – спокойно ответила она. – Я занимаюсь с Ализой.

Ализа была дочка няни, которую Эвелин учила музыке.

– В Москве очень холодно? – спросила она.

– Да, кажется, очень. – И он усмехнулся. – Я как-то еще и не понял. Я скоро вернусь.

– Я жду. – Тут голос жены слегка вздрогнул. – Мы ждем тебя, Герберт.

Несколько раз за эти месяцы ему приходило в голову, что она должна была бы догадаться о его измене, но он тут же отбрасывал эту мысль: Эвелин слишком чистоплотна душевно, слишком бескомпромиссна, сильна и брезглива, чтобы жить с этим. Тут что-то другое: четыре с половиной года брака она наблюдала его и в конце концов поняла, что жизнь свела ее с неуравновешенным и вспыльчивым человеком, прошедшим через войну, потерю дома, еще одну войну, – человеком, от которого можно ждать чего угодно, но не предательства и не обмана. Когда по дороге в больницу она вдруг призналась ему, что боится обмана больше, чем смерти, он должен был в это поверить и больше не лгать. А он испугался другого: того, что ее внезапное кровотечение не даст ему улететь в Москву, где он опять предаст ее. Какой же он грязный и низкий мерзавец.

– Ты будь осторожна, – сказал он жене. – Целую вас с Джонни.

– Ты будь осторожен, – сказала она. – И мы тебя тоже целуем.

Он положил трубку и посмотрел на часы: была почти полночь.

– Все, хватит, – сказал он себе. – Сейчас буду спать.

Раздался звонок, дежурная сказала:

– Простите, что поздно. Вас тут к телефону. Мне соединить?

Ноги стали ватными.

– Да. Соедините.

– Гриша, – сказала та, которая заставляла его лгать и предавать. – Я у мамы, звоню из автомата. Как ты долетел?

Он понимал, что их разговор прослушивается.

– Нормально, – сказал он. – Хотелось бы встретиться. Я мог бы такси взять сейчас, приехать к тебе.

– И мама, и домработница спят. В квартиру нельзя.

– Ты можешь спуститься во двор?

– Я из автомата звоню, – повторила она. – Тебе сколько ехать? Минут двадцать пять?

– Да, вроде того, – сказал он.

– Скорее, пожалуйста! Слышишь? Скорее!

Он взглянул на себя в зеркало: бледен как смерть, глаза провалились. Надел чистую рубашку, обмотался шарфом. Выскочил на уже пустую улицу Горького. Ни одного такси. Пошел снег, тротуары тотчас же забелило, весь город стал сизо-просторен и свеж. Из переулка выскочила машина с зеленым горящим глазком. Он поднял руку.