Пропавшие в Стране Страха - Алексей Слаповский

Вик с утра сделал вид, что у него разболелся живот. Он лег, держался за него и печально смотрел перед собой.

– Он просто на столовую нападать не хочет! – тут же обвинил его Петька, у которого тоже побаливал живот, но он не успел, как Вик, лечь и схватиться за него, а теперь поздно: когда один с животом, это еще ничего, а когда второй, уже смешно получается, Петька же больше всего боялся казаться смешным. Поэтому и торопился всегда первым выставить других в смешном свете.

Васька, ничему и никому не верящий обманофоб, поддержал его:

– Точно! Симулянт!

– Между прочим, все равно не ему сегодня в столовую идти, – сказала Анька. – Что, сильно болит?

Вик кивнул.

Решили сообщить профессору – как обычно, когда кто-то заболевал.

Вскоре явились на машине два санитара и забрали Вика.

Доктор Страхов встретил Вика во дворе.

– Сам идти можешь?

– Могу. У меня к вам разговор, – шепнул Вик.

– Идите, я сейчас, – сказал Страхов санитарам. – Ну, говори.

– У меня идея. Насчет вашей дочери.

В глазах Страхова тут же появилась отцовская тревога.

– Какая идея?

– Я подумал: легче всего ее спрятать там, где вы не ищете. И никто не ищет.

– А где я не ищу и никто не ищет?

– У вас в клинике!

Страхов рассмеялся.

– Мальчик, на тебя слишком действует лекарство, я, наверное, не рассчитал дозу! У тебя появился не только страх, но и странные мысли. Впрочем, так оно и бывает. В моей клинике нет помещений, куда я не имею доступа… Хотя…

– Что? – насторожился Вик.

– Пожалуй, это не совсем так. Подвал у нас разделен на две половины. И во вторую вход запрещен всем. Так было с самого начала. Я спрашивал БГ, что там, он, естественно, не ответил. И еще – чердак. Он заперт, ключей ни у кого нет. Туда никогда никто не заглядывал.

– А я бы заглянул. Потихоньку.

– Думаешь? Что ж, может, ты и прав. Значит, живот на самом деле у тебя не болит?

– Нет.

– Это плохо. Тут агенты БГ, они могут заподозрить неладное. Но ничего, это поправимо. Пойдем.

Страхов повел Вика в свой кабинет и дал ему таблетку, после которой живот у него заболел по-настоящему. Профессор вызвал санитаров, они отвели скрюченного Вика в палату. Вик очень натурально постанывал, а когда споткнулся в коридоре, вскрикнул:

– Осторожней, пожалуйста!

Пришлось санитарам взять носилки и уложить на них Вика, а потом перетаскивать на кровать.

Палата была трехместной. Это плохо: за Виком будут наблюдать. Неужели не нашлось одноместной палаты? Может, и не нашлось. А может, профессор решил, что, если поместить ничем не выдающегося мальчишку в одноместную палату, это будет выглядеть подозрительно. Тогда все правильно. Лишь бы соседи оказались не вредные.

Они оказались не вредными: молчаливый, артистически лохматый мужчина лет сорока и молодой человек лет примерно тридцати, очень веселый и разговорчивый. Молчаливого звали Лев Николаевич, как великого писателя Толстого, а разговорчивого – Вася, как никого не звали, то есть звали, конечно, и даже очень известных людей, но их слишком много, чтобы с кем-то сравнивать, а Лев Николаевич Толстой один. В смысле – один такой великий писатель. Лев Николаевич болел словофобией, а Вася однобоязнью, или аутофобией. Словофобия, то есть боязнь слов, причем собственных, началась у Льва Николаевича с того, что он заметил: когда он думает про себя, он очень умен. Он все понимает, все может сообразить, объяснить и тому подобное. Но как только он возьмется размышлять письменно или вслух, что-то происходит – слова получаются очень глупыми, да еще и безграмотными, когда письменно, и косноязычными, когда устно. И еще бы ничего, если бы Лев Николаевич этого не замечал – таких людей, пишущих и говорящих глупости, но не замечающих этого и даже умудряющихся быть очень счастливыми, много на земле, но Лев Николаевич, на свою беду, осознавал собственную, проявленную словами, глупость. Он учился, тренировался – ничего не помогало. Начинает в уме отвечать урок – все отлично, выходит к доске – трех слов связать не может: первое вылетает сразу же, второе запаздывает, а третье торопится и спотыкается, налетая на первые два. Или, тоже в школе было: влюбился в девочку, решил объясниться. Составил в уме речь, выучил ее наизусть, назначил девочке свидание у ее дома, между мусорными баками и автостоянкой, она пришла, это был добрый знак. Лев Николаевич, то есть тогда еще Лева, набрал в грудь воздуху и сказал:

– Ты это… Ну, типа того. Ну, как бы тебе… Это самое… Ну, понимаешь, да?

Девочка не поняла и ушла, посмеиваясь.

Лев Николаевич, раздосадованный, выкрикнул вслед ей единственное слово, которое вылетело гладко и без запинки:

– Дура!

Догадайтесь с двух раз, что она ему ответила.

Вот именно.

В институт Лев Николаевич поступил с четвертой попытки, хотя был очень умный. Поступил на математический факультет – там надо было больше писать формулы, чем говорить, хотя говорить все же пришлось.

Учился он отлично по всем предметам, где не надо было много говорить, и довольно средне по остальным.

А дальнейшая жизнь сложилась скверно: ни приличной работы, ни верных друзей, ни близкой подруги или, тем более, жены – потому, что Лев Николаевич, боясь своих глупых слов, все больше замыкался и стал наконец окончательным молчуном. Таким молчуном, что его некоторые принимали за немого. Лев Николаевич понял, что это даже выгодно, и уже нарочно притворялся немым. Он даже выучил азбуку жестов. И уже привык к такой своей жизни, к тому, что она не удалась, не заладилась, но тут наткнулся на объявление доктора Страхова и увидел в нем последнюю надежду. Страхов с удовольствием взял в работу такого замечательного пациента. Но случай оказался трудным, выздоровление шло медленно. Лев Николаевич крайне редко разговаривает и только односложными словами. Он отчаялся и не раз просил Страхова выписать его, но Страхов сумел его убедить, что нужно еще немного потерпеть.