Мой мальчик - Ник Хорнби

Он хотел, чтобы их беседа с Элли продолжалась, но не знал, что для этого сделать, ведь завязала разговор Элли. Он вполне справлялся с ответами на вопросы, но сомневался, что достаточно умен для того, чтобы заставить задуматься Элли, — как она заставляла его, а потому чувствовал неуверенность. Ему очень хотелось быть таким же умным, как Элли, но он таким не был и, видимо, не будет никогда: она старше сейчас и будет старше всегда. Может, когда ему исполнится тридцать два, а ей — тридцать пять, это перестанет иметь значение, но сейчас ему казалось, что если в ближайшие несколько минут он не скажет что-нибудь исключительно умное, то не увидит ее рядом с собой не то что через двадцать лет, но уже в конце вечера. Вдруг он вспомнил, какого рода развлечения мальчики должны предлагать девочкам на вечеринках. Он не хотел ей этого предлагать, потому что знал, насколько неуклюж, но альтернатива — позволить Элли уйти разговаривать с кем-то другим — была слишком ужасна.

— Хочешь потанцевать, Элли?

Элли уставилась на него расширенными от удивления глазами.

— Маркус! — Она снова залилась смехом. — Ты такой смешной. Конечно, не хочу! Ничего хуже и вообразить нельзя!

Он понял, что нужно было придумать вопрос получше, что-нибудь про Курта Кобэйна или про политику, потому что Элли исчезла, чтобы покурить, и ему пришлось пойти искать маму. Но в полночь Элли нашла его и обняла, так что ему стало ясно, что хоть он и вел себя глупо, но все же был небезнадежен.

— С Новым годом, дорогой мой! — сказала она, и он покраснел.

— Спасибо. И тебя с Новым годом.

— И я надеюсь, что девяносто четвертый для всех нас будет лучше девяносто третьего. Кстати, хочешь, я покажу тебе кое-что действительно отвратительное?

Маркус не знал, что и ответить, но выбора у него не было. Элли схватила его за руку и потащила через заднюю дверь в сад. Он попытался спросить ее, куда его ведут, но она шикнула на него.

— Смотри, — прошептала она. Маркус уставился в темноту — он мог различить лишь два силуэта неистово целующихся людей; мужчина прижимал женщину к беседке и шарил по ней руками.

— Кто это? — спросил Маркус.

— Моя мама. Моя мама и парень по имени Тим Портер. Она напилась. Они делают это каждый год, и я не знаю, зачем им это нужно. Каждый раз, наутро первого января, она просыпается и говорит: "Боже мой, кажется, вчера я опять выходила в сад с Тимом Портером!" Жалкое зрелище. ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ! — Она прокричала последние слова так, чтобы эти двое услышали, и Маркус увидел, как мама Элли, оттолкнув мужчину, уставилась в их сторону.

— Элли? Это ты?

— Ты же сказала, что не поступишь так в этом году!

— Не твое дело, как я себя веду! Иди в дом.

— Не пойду.

— Делай, что сказано.

— Не буду. Мне противно на тебя смотреть. В сорок три года тискаться у беседки!

— Один раз в году я веду себя почти так же плохо, как ты все остальные — триста шестьдесят четыре дня, а еще меня поучаешь. Уйди отсюда!

— Пойдем, Маркус. Пускай эта ЖАЛКАЯ, СТАРАЯ ПОТАСКУХА делает все, что хочет.

Маркус пошел с Элли обратно в дом. Он никогда не видел, чтобы его мама делала нечто подобное, и не мог себе этого представить, но понимал, почему такое случается с чужими мамами.

— Ты из-за этого не расстраиваешься? — спросил он Элли, когда они уже вошли в дом.

— Не-а. Это ведь ничего не значит, правда? Она просто решила повеселиться. У нее это не так часто получается.

Элли, может, и было все равно, зато Маркус расстроился. Все это было так странно, что он не находил слов. Такое не случилось бы в Кембридже, в Кембридже все было по-другому, то ли потому, что это не Лондон, то ли оттого, что там его родители были вместе и, следовательно, жить было проще — никто не тискался с незнакомыми мужчинами на глазах у своих детей и не выкрикивал оскорблений в лицо собственной матери. Здесь играли без правил, а он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать: в пространстве или во времени, где правила не действуют, все сильно осложняется.