Темная комната - Рэйчел Сейфферт

– Он тебе противен?

– Нет.

– А когда он становится фашистом?

– Нет.

– А ты думаешь, что должен быть противен?

– Да.

Мина вздыхает. Глаза по-прежнему закрыты. Натягивает одеяло на грудь, зажав кулачками под подбородком. Миха вздрагивает.

– Так как ты его различаешь? Когда он опа, а когда фашист?

– Не знаю, разные ощущения. Холодно.

– Холодно?

Подавшись вперед, Миха вытягивает одеяло из Мининых кулачков. Она открывает глаза и хмурится.

– Прости. Просто ты так нехорошо держала одеяло.

* * *

Мина приносит с работы видеокассету.

– Я подумала, что тебе это будет интересно. Ее Сабина принесла. Она говорит, что это здорово. Это один ее друг. В прошлом году он ездил в Израиль и снял кассету.

– Ты рассказала Сабине об опа?

Михаэль забаррикадировался за кухонным столом, курит. Мина садится.

– Нет, Миха, нет, конечно. Мы просто разговаривали. Само всплыло. Будем смотреть? Кажется, это и впрямь здорово.

Под палящим солнцем стоит старик и вспоминает свою школу, которая была там, где холода. Тогда у него семья была немецкая, говорит он. Немцы, которые были евреями. Евреи, которые были немцами. Между ними не было дефиса, не было черты: не было внутри места, где бы начинался один и заканчивался другой.

На широкой софе рядом с автором фильма сидит старуха. Он обнаружил снимок дома, где она родилась, и привез его ей в подарок, из Берлина в Тель-Авив. Она берет снимок и смотрит, и какое-то время они молчат. Режиссер спрашивает: «Что вы испытываете, глядя на эту фотографию?» Старуха отвечает: «Ничего». По-немецки: Gar nichts. Ничего. Когда интервью окончено, она не отдает снимок. «Можно, я возьму его себе? Можно, я возьму?» – «Да, конечно. Это для вас».

Мина плачет над старухой и ее старым домом, и Михаэль, обхватив ее руками, растягивается на софе.

– Поразительно. Она по-прежнему любит это место, этот кусочек Германии. После всего, что было, после всего этого.

Михе удивительно; так вот из-за чего она плачет. По нему, так старуха сердилась. Gar nichts. Вот отчего ему хочется плакать. Оттого, что она сердилась; оттого, что он понимает, что у нее есть право сердиться; оттого, что он не знает, на кого она сердится. На Гитлера, Эйхмана, охрану в Берген-Бельзене, соседей, которые задергивали шторы, когда приходила полиция. На опа. На него.

– А тебе не кажется, что она сердилась?

– Да нет, она была так счастлива снова увидеть свой дом. Сам посмотри.

Поцеловав его, Мина останавливает кассету и гасит свет. Она выходит из комнаты, а Михаэль долго еще сидит на одном месте.

Глупо чувствовать вину за то, что случилось до твоего рождения.

* * *

Объявление в библиотеке разодрано в клочья. Кто-то нацарапал на нем свастику, подписав внизу красным «жид». Кто-то другой намарал это слово еще раз, черным. Простое, ксерокопированное объявление. База данных участников войны и их свидетельства, опубликованные и неопубликованные. База данных преступников, судебные процессы от Нюрнберга до наших дней. Миха записывает телефон, но проходит почти неделя, прежде чем он звонит.

Он дожидается момента, когда Мина спускается в прачечную. Она взяла с собой книгу. Спустя пять гудков трубку снимает мужчина. Похоже, он запыхался. Миха говорит, что звонит по поводу базы данных.

– Участников войны?

– Нет, преступников.

– Угу.

Просит Миху не класть трубку. Миха слышит на том конце провода его дыхание, щелчок и писк включенного компьютера. Внезапно ему становится стыдно за свою невежливость. Извинившись, он называет себя, и мужчина смеется, но вполне дружелюбно. Тоже представляется, говорит «добрый вечер». Дыхание у него выровнялось.

– Как зовут? Я имею в виду, как зовут того, кого вы ищете?

– Аскан Белль. Б-Е-Л-Л-Ь.

– Белль. Аскан.

Говорит и печатает. Шумит вентилятор в компьютере.

– Идет поиск. Это займет несколько минут.

Миха нарушает тишину.

– Это мой дедушка.

– Угу.

Мужчина не удивляется. Они снова молчат, Миха ждет. Ему хотелось бы, чтобы мужчина удивился, хотелось почувствовать себя храбрецом. Михе интересно, храбрец он или нет.

– Нет. Никаких данных на это имя. Есть у него второе имя?

– Нет.

– Угу.

Такого Миха не ожидал. Так быстро, всего пара вопросов, просто имя и больше ничего.

– Он был в Waffen SS. На Восточном фронте.

– Угу.

Человеку на телефоне эти сведения не нужны. Просто Миха хочет, чтобы он знал. Знал то, что знает он.

– Его схватили русские. После войны держали в лагере, девять лет.

– Да.

– На него может быть где-нибудь досье?

– Так ведь это русские. Они держатся за свои материалы. Нам мало что известно о том, кого они держали и почему.

– Ох!

– Знаете ли, это, в общем-то, было в порядке вещей. В порядке вещей то, что русские не выпускали немецких солдат по стольку лет. Некоторые вообще вернулись только в конце пятидесятых.

– Понятно.

– Их использовали для рабского труда.

– Понятно. Они не считались преступниками?

– Нет. По крайней мере, не похоже. Никаких судебных процессов против тех, о ком мы знаем. Даже против тех, о ком знали они.

Какой он добрый, этот мужчина. Михе хотелось разговаривать с ним по телефону, слушать его неторопливую речь. Наступает облегчение. Михе хочется поблагодарить мужчину, сказать, что ему стало легче. Компьютер выключается. Резко обрывается шум вентилятора.

– Что ж. Извините, что не смог помочь.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

И мужчина кладет трубку. Миха идет вниз, чтобы помочь Мине сложить белье. Рассказывает о мужчине в телефоне и о том, что он выяснил.

– Все было нормально?

– Да.

– Значит, все хорошо?