А порою очень грустны - Джеффри Евгенидис

— Привет, зайка!

— Привет, зайка! — ответил Ларри и бросился к ней.

Клер была на три дюйма выше Ларри. Когда они обнимались, ей пришлось согнуть ноги в коленях. Митчелл остался стоять в тени, дожидаясь, пока они закончат.

Наконец Клер заметила его и сказала:

— Ой, привет. Заходи давай.

Клер была на два года моложе, еще училась в университете. Они с Ларри познакомились в летней школе театрального искусства, организованной Государственным университетом Нью-Йорка, — он занимался театром, она изучала французский; до этого Митчелл ее не видел. На ней была крестьянская блуза, синие джинсы и длинные, с множеством висюлек серьги, напоминавшие миниатюрные китайские колокольчики. У ее носков радужной расцветки имелись пальцы. Книжка у нее в руке называлась «Новые течения во французском феминизме».

Несмотря на то что она слушала в Сорбонне курс под названием «Отношения между матерью и дочерью. Тягчайшее бремя», который читала Люс Иригарей, Клер последовала материнскому примеру и приготовила для гостей полотенца. Квартира, в которой она снимала комнату, была не похожа на обычную chambre de bonne[13]с раскладной кроватью и общим туалетом в коридоре, в каких обычно жили приехавшие по обмену студенты. Она была обставлена со вкусом: картины в рамах, обеденный стол, килим на полу. Когда Митчел и Ларри сняли рюкзаки, Клер спросила, не хотят ли они кофе.

— Полжизни отдам за кофе, — сказал Ларри.

— Сейчас сделаю в pression.[14]

— Отлично.

Стоило Клер положить книгу и зайти в кухню, как Митчелл бросил на Ларри особый взгляд.

— Привет, зайка? — прошептал он.

Ларри бесстрастно посмотрел на него в ответ.

Было до боли ясно, что, если бы не Митчелл, Клер не готовила бы кофе. Будь Ларри с Клер наедине, они уже занялись бы сексом после разлуки. При других обстоятельствах Митчелл бы оставил их в покое. Но знакомых у него в Париже не было, пойти было некуда.

Он сделал лучшее из того, что оставалось, то есть отвернулся и уставился в окно.

Тут он на минуту воспрял духом. Окно выходило на сизые крыши и балконы, на всех имелись одинаковые горшки с цветами и спящие кошки. Каждый из соседей как мог поддерживал установленный порядок, что было трудно, поскольку французский идеал не был похож на четко обрисованные стандарты аккуратных, зеленых американских лужаек — скорее на живописную обветшалость. На то, чтобы спокойно наблюдать, как все вокруг разваливается с таким шармом, требовалась смелость.

Отвернувшись от окна, Митчелл оглядел комнату и с тревогой сообразил, что спать ему негде. Когда настанет ночь, Клер и Ларри заберутся вместе в единственную кровать, а Митчеллу придется разложить свой спальник рядом. Потом они выключат свет. А как только решат, что он спит, начнут свои забавы, и дальше Митчелл в течение примерно часа вынужден будет слушать, как его друг занимается сексом в пяти футах от него.

Он взял с обеденного стола «Новые течения во французском феминизме». На скупо оформленной обложке выстроились многочисленные имена. Юлия Кристева. Элен Сиксу. Кейт Миллетт. Митчеллу часто приходилось видеть в университете девушек, читающих «Новые течения во французском феминизме», но ни разу не видел, чтобы эту книгу читал парень. Даже Ларри, щуплый, чувствительный и увлекающийся всем французским, ее не читал.

Внезапно Клер возбужденно воскликнула:

— Обожаю эту книжку!

Она вышла из кухни, сияя, и взяла книгу у него из рук.

— Ты читал?

— Я просто посмотреть взял.

— Нам ее задали по программе. Я только что закончила сочинение по Юлии Кристевой. — Она открыла книжку и полистала. Волосы упали ей на лицо, она нетерпеливо отбросила их назад. — Я в последнее время много читаю про тело, про то, как тело всегда связывалось с женственностью. Поэтому интересно, что в западной религии тело всегда воспринимается как нечто грешное. Считается, что плоть надо умерщвлять, чтобы возвыситься над ней. Но Кристева говорит, что нам необходимо взглянуть на тело по-новому, особенно на материнское тело. По сути, она — сторонница идей Лакана, хоть и не согласна с тем, что сигнификация и язык проистекают из страха кастрации. Это не так — иначе мы все бы страдали психическими расстройствами.

Клер, как и Ларри, была светловолоса, голубоглаза, из еврейской семьи. Но если родители Ларри были людьми светскими, в синагогу не ходили даже по большим праздникам, устраивали традиционные торжества, в которых в качестве «афикомана» использовалась не маца, а «твинки» (продукт, появившийся в результате детской шалости много лет назад и странным образом сам по себе превратившийся в традицию), то родители Клер были ортодоксальные евреи, во всем следовавшими букве закона. В их громадном доме в Скарсдейле имелось не два набора посуды для того, чтобы соблюдать кошерные правила, а две отдельные кухни. Бывало, что в субботу служанка забывала оставить свет включенным, и тогда семейство Шварц погружалось во тьму. Младшего брата Клер однажды увезли в больницу на «скорой» (поскольку талмудическая мудрость гласила, что необходимость в срочной медицинской помощи снимает запрет на пользование автотранспортом в шабат). Тем не менее мистер и миссис Шварц отказались поехать с сыном, корчившимся от боли, и отправились в больницу пешком, сходя с ума от волнения.

— Дело все в том, — сказала Клер, — что в иудаизме и в христианстве, да и почти в любой монотеистической религии главенствует патриархизм. Эти религии придумали мужчины. Поэтому Бог, как нетрудно догадаться, мужчина.

— Ты, Клери, поосторожнее, — сказал Ларри. — У Митчелла диплом по истории религии.

Клер состроила рожицу:

— О господи!

— Могу рассказать, что я выучил по истории религии, — с легкой улыбкой сказал Митчелл. — Если почитать кого-нибудь из мистиков или любые приличные труды по теологии — католические, протестантские, каббалистические, — то все они сходятся в одном: Бог — вне любых человеческих понятий и категорий. Именно поэтому Моисей не может смотреть на Яхве. Именно поэтому в иудаизме даже имя Бога нельзя произносить. Человеческий разум не способен понять, что такое Бог. У Бога нет пола — вообще ничего нет.

— Тогда почему в Сикстинской капелле он изображен мужчиной с длинной белой бородой?

— Потому что так нравится народу.

— Народу?

— Есть люди, которым обязательно нужна картинка. Всякая великая религия должна быть открыта для всех. А для этого нужно рассчитывать на разные уровни сложности.

— Ты прямо как мой отец. Когда я ему говорю, что иудаизм не признает равенства полов, он мне отвечает, что это традиция. А раз традиция, значит, так правильно. Не надо ее менять.