Ангел пригляда - Алексей Винокуров

Искусству невидимости обучал его лучший специалист по этому делу – старый даосский мастер У лаоши.

Познакомились они случайно – или не совсем случайно, могла и судьба так бросить кости, сейчас уже не скажешь – в пекинском парке Юаньминъюань. Борис зашел сюда после обеда: весеннее солнце пробиралось сквозь резную нефритовую листву, грело каменную скамейку, а он сидел, безмятежный, ел острые бараньи шашлычки на деревянных палочках – три юаня за штуку.

Зеленые аллеи расходились кругами, китайцы, распыленные по гигантской площади парка, казались немногочисленными. Птицы в ветвях пищали, цокали, заливались трелями, отрабатывали производственную норму, положенную еще Мао Цзэдуном. Не помня себя надсаживались, бедные: они ведь были хунгунсяоняо – красные пролетарские птенчики, а не какой-нибудь четвертый поганец, идущий буржуазным путем.

Борис, богатый иностранец, отрывал от шашлычка пряные кусочки – маленькие, чтоб не дразнить простых китайцев, – и бросал птицам за их доблестный труд. Однако, как всегда и бывает, пользовались его добротой не певчие трудяги, а захребетники – голуби на высоких лапках и похабные карлики-воробьи. Прямо у ног его они устроили неистовый скандал – разновидность социалистического соревнования, где нет победителей, а только опозоренные так или сяк. Кричали, щебетали, толкались, норовили схватить кусок побольше. Один особо злостный воробей с подлинно китайским пылом подскочил, клюванул в глаз голубя-супостата. Тот дернулся, вздыбился, теряя перья, пошел по кругу, словно мастер багуачжан, раненый глаз прозрачно изошел кровавой слезой…

Среди этого китайского парадиза вдруг кто-то рыгнул оглушительно, а потом еще и ветры пустил вдогонку. Ни голуби, ни, подавно, воробьи не были на такое способны, тут, понял Борис, явилась птица совсем другого полета.

Интуиция его не подвела. Он поднял голову; с двух метров его внимательно разглядывал старый китайский бомж. Стоя, этот бомж был лишь чуть-чуть выше сидящего Бориса, однако вид у него был взыскательный, даже грозный – насупясь, глядел он из-под кустистых седых бровей, широкий нос морщился, улавливая ароматы съестного, губы неслышно шевелились, по китайской привычке подсчитывая не то прибыли, не то убытки. Весь он был словно списан со старой китайской картины: «Крестьяне уезда Цимэнь горячо приветствуют председателя Дэн Сяопина в преддверии начала посевной».

Борис не собирался беседовать с бродягами, хоть даже и с картины сбежавшими, но из вежливости улыбнулся, выдавил из себя принужденное «ни хао».

– Говоришь по-китайски? – спросил его бомж строго.

– Идъер, немного, – отвечал Борис.

По-китайски, он и правда говорил совсем чуть-чуть, другое дело – японский. Но от японцев, увы, толку теперь было мало. Древние знания, на которые, как на крючок, ловили они некогда богатых американцев, были утрачены ими безвозвратно, как и сами носители этих знаний. Даже заурядные колхозники-самураи давно ушли в небытие, не говоря о вечно стыдливых синоби и буйных старцах ямабуси.

А вот в Китае, как недотравленные блохи, водились еще посвященные мастера-даосы, удивительные, почти всемогущие. Правда, большинство даосов были жуликами и сомнительное ремесло свое совмещали со штатной должностью осведомителя. Но имелись среди них и подлинные кудесники – читали мысли (свои и чужие), прогуливались по воде, плавили пилюлю бессмертия.

Не все в них верили, конечно, но чудесам имелись неопровержимые доказательства. Совсем недавно ста восемнадцати лет от роду умер знаменитый даосский мастер Люй Цзыцзянь. Не бессмертие, понятно, но тоже очень прилично. Тем более знакомые китайцы намекали, что мог бы и не умирать, мог бы и дальше жить. Если мог, почему все-таки умер? – допытывался Борис.

– Нравится, – загадочно отвечали китайцы.

Борис был человек просвещенный, понимал, что ни за какие деньги никто его бессмертным-сянем не сделает, будь он хоть трижды иностранец. Свидетельство – печальная история императора Цинь Шихуана, мечтавшего стать бессмертным и собравшего для этого со всей округи самых ушлых даосов. Что же сделали даосы, вдвойне хитрые против обычного китайца? Опоили императора ртутью, прокляли и похоронили неизвестно где, в озере тоже из ртути. Теперь все знали: если найти его могилу и раскопать, начнется мировая война, еще и поядренее той, когда отрыли кости Тамерлана.

Но Борис не собирался никого откапывать, хотя историю любил страстно, а найти захоронение древнего тирана было покруче, чем Трою с ее Шлиманом. Но китайские власти к раскопкам никого не допускали: хватит с вас, богатые иностранцы, глиняных воинов Цинь Шихуана, а бренные кости его – это наше, внутрикитайское дело. И держитесь подальше, а то, не ровен час, напустим на вас мертвого духа по.