Ученик аптекаря - Александр Окунь

А тогда я, собственно, даже удивиться толком не успел, потому что вспыхнул весь сразу, словно сухая ель от поднесенной спички, и вспышка эта продолжалась целую вечность. А когда я все-таки пришел в себя, то постепенно, очень медленно мне в голову стали приходить разные мысли. Первая, что теперь я — мужчина. Не мальчик — мужчина, и понимание этого наполнило меня гордостью. Потом я подумал, что ослушался Аптекаря, и тихонько, чтобы Вероника не заметила (я вдруг застеснялся, что лежу голым), потрогал яйца. Потом мне стало неловко перед Эженом, но память услужливо подтолкнула мне его рассуждения о соблазнительности жен друзей, и я, подкинув этот кусок своей алчущей совести, решил обдумать это потом, и вспомнил, как Эжен рассуждал о delectatio morosa — трудном наслаждении, то есть специальном замедлении, оттягивании, и что мужчина должен воспитывать в себе искусство медлить. Я напрочь не помнил, как все произошло, но внутренний голос говорил мне, что вряд ли я медлил.

А потом я подумал о Зайчике и понял, каким идиотом был все это время.

— Ты не спишь?

— Нет, — сказал я и повернулся к Веронике.

В темноте ее совсем не было видно, но я чувствовал, что глаза ее открыты. И вдруг ни с того ни с сего рассказал ей о Зайчике.

Сегодня я знаю, что одно из самых больших наслаждений, данных человеку, — это делиться тем, что любишь. Однако это отличается от потребности говорить о том, кого любишь, что, в свою очередь, объясняется тем, что, по размерам среднего человека, любовь — чувство непропорционально большое, и необходимость излить его наружу сродни творчеству. Не зря Аптекарь сравнивал причины и результат творческого акта с функционированием выводящей системы: не выпусти это самое творчество наружу, как мочу, — отравит изнутри. Но если любовь — это тоже творчество, то, может, и прав был Художник, когда уверял Веронику, что и на любовь, и на искусство у него сил не хватит: невозможно заниматься этими вещами одновременно. А то, что ее любви хватило бы на все, он, по-видимому, не понимал.

Но все эти соображения пришли мне в голову, разумеется, позже, а теперь, выговорившись, я понадеялся, что Вероника сможет посоветовать мне, как быть, ведь в любви у меня опыта никакого не было.

— Дурачок… — По голосу я понял, что она улыбается. — Дурачок, какой опыт может быть в любви? Опыт может быть только в сексе. И у тебя он появится быстро. А в любви опыта нет и быть не может. Потому что даже если она случается несколько раз, то каждый раз — все равно первый, о каком же опыте можно говорить?

— Аптекарь говорил, что любовь — это гормоны, химия, — пробормотал я.

— Ну, конечно, гормоны. — Она повернулась ко мне, и от прикосновения ее груди мои глаза закрылись и сладкая дрожь пробежала по телу. — Но только гормоны — это вроде как огонь, без них суп не сваришь, а любовь — это то, что на этом огне варится.

Она замолчала. В комнате было так тихо, что я слышал, как стучит мое сердце. А может быть, это было ее сердце? Очень осторожно я положил руку ей на плечо, она вздохнула, будто собрала воздух перед прыжком в воду, и крепко, всем телом, прижалась ко мне…

Проснулся я оттого, что Вероника трясла меня:

— Одевайся быстро! Вставай, быстрее!

Спросонья я никак не мог сообразить, что происходит, но послушно начал натягивать брюки и похолодел: «Эжен! Вернулся Эжен! Боже, что делать…» Я застегнул рубашку и обреченно вышел в гостиную. За столом сидела Елена.