Чикагская петля - Пол Теру

Выставка Мэплторпа еще не закончилась в Музее современного Искусства. Баннер «Мэплторп» все еще висел над входом. Из любопытства и от скуки Паркер снова пошел на эту выставку и смотрел на мужчин в кожаной одежде и голых.

На рабов в оковах и окровавленные гениталии и набухшее человеческое мясо, и сейчас ему казалось, что в этих фотографиях есть свое достоинство и прямолинейность, которые он не замечал ранее. В них был пафос, в некоторых — юмор, они уже не казались ему просто похотливыми. В некоторых из них Паркер даже нашел особый трагизм. Он пробормотал, что фотограф — смертельно больной человек. Об этом говорило последнее фото ряда. Этим он привлек внимание бородатого мужчины, который обернулся к нему и сказал:

— Вот это фото такое печальное. Он совсем плох!

На фото, сделанном Джейксом, его друг был бледен как мертвец, со впалыми щеками и пустым взглядом — кожа да кости. Он был словно дикий, будто его оставили на долгие годы одного на необитаемом острове, где он без конца боролся за выживание, истощался, терял мышечную массу и бледнел. Это было лицо потерянного и обреченного человека.

Это фото было сделано месяц назад, вскоре после того, как Паркер с Барбарой сходили на эту выставку. За это время Мэплторпу стало хуже, и он, скорее всего, позвал Джейкса, который сделал этот его портрет, и добавил к уже выставленным фото. «Он совсем плох» могло значить только одно, и Паркер, который ненавидел Мэплторпа раньше, теперь так сочувствовал ему.

В тот же самый день, когда стемнело, Паркер сел на поезд в Скоки и приехал на кладбище, к могиле Шэрон. Он принес цветы, положил их на могильный камень, на котором было уже выгравировано ее имя. Он встал на колени и попробовал молиться, но его слова не выражали ничего, кроме бессмысленного протеста: он жаловался и скулил. Но и это не помогало. Шэрон здесь не было.

Он полагал, что, приняв обличие Шэрон, возможно, сможет избавиться от своего раскаяния.

Этого не случилось, но он узнал Шэрон лучше. Она была болезненной и безрассудной, жалкой, нуждавшейся в помощи, опустошенной, импульсивной, иногда даже опасной. Она никому не сделала зла, но почему же такой безобидный человек был так одинок? Но она действительно была одинока. Безобидность не делает тебя сильнее, она делает тебя уникальным и одиноким, она постоянно подвергает тебя риску. А одиночество так сильно давило на Паркера, что он почти все это время чувствовал себя невидимым. Как, должно быть, чувствовала себя Шэрон.

В течение следующих нескольких дней он почти ни с кем не разговаривал — только с продавцом в магазине. Он покупал консервированную еду, которую подогревал в своей маленькой паленой микроволновке, сданной ему вместе с комнатой. Иногда он покупал еду на вынос у трусливого, постоянно взволнованного вьетнамца в другом конце квартала: лапшу с жирным соусом, вареные мокрые овощи. Если кто-то при встрече или на прощание говорил почти автоматическое «как дела?» или «хорошего дня», это почему-то трогало Паркера, и он чувствовал глупую благодарность. Но потом он ощущал себя еще более одиноким: ведь еще раз убеждался в том, что знает, чего ему не хватает.

Он купил самый дешевый черно-белый телевизор. По размерам не больше, чем его микроволновка, да и по внешнему виду очень подходящий. Он не выключал его целыми днями до тех пор, пока не ложился спать. Телевизор немного освещал комнату и важно болтал, что привносило хоть какую-то жизнь в эту комнату. Часто Паркер одновременно слушал радио, и его утешало то, что он находится постоянно среди различных звуков и шумов.

Сейчас все его внимание было направлено на важные события в общественной жизни. Он слушал новости, особенно сообщения об убийствах, исчезновениях и скандалах, об отравленном аспирине или о том, как был выпущен на свободу известный певец, вплоть до репортажей о новых аферах в области наркобизнеса, о раскрытии канала, по которому подросткам продавали героин, что привело к рождению малышей-наркоманов. Шэрон тоже следила за этими новостями — все одинокие люди следят. Одиночки смотрят по ночам «Аятоллах» или передачи про озоновые дыры.

Важные события и не очень, президентская кампания, лесные пожары в парке Йеллоустоун, засуха на западе, медицинские отходы — шприцы и окровавленные бинты, загрязненные пляжи в Нью-Йорке, падение маленькой девочки в колодец в Техасе, ДТП с участием известного журналиста, смерть кита на отдаленном пляже в Калифорнии, наводнения, угон самолетов, стихии, катастрофы, террористические акты — Паркер смотрел и слушал про все это и знал, что по всей стране все одинокие люди делают то же самое.

Детали повторялись час от часа, иногда с небольшими вариациями, иногда с новыми подробностями. И Паркеру казалось, что они вытеснили события его собственной жизни, затмив его воспоминание о том, что он убил человека, и часто даже отвлекая его от переживания своего раскаяния. Ведь он ждал развития событий, новых подробностей, других репортажей и комментариев. Он пожирал эти новости так же неуемно, как консервированную еду, и утоляли они его голод также неэффективно, ведь от напитков с консервантами он всегда еще больше хотел пить, а гамбургеры будто растягивали его желудок, пробуждая в нем зверский аппетит; плохие новости пробуждали в нем жажду еще более ужасных новостей.

Его стали привлекать только трагедии: грустные лица, окровавленные тела погибших и пострадавших, рассказы очевидцев о пожарах в корейских отелях, крики людей, оставшихся без крыши над головой из-за бомбардировок Израиля, горы трупов и багажные сумки, раскиданные на месте падения самолета. Он внимательно слушал рассказы шокированных свидетелей и ненавидел себя за то, что думает о неопрятном виде уцелевших.

Он ел плохую еду и смотрел плохие каналы, думая, что Доннохью и Джеральдо говорят именно с ним, как и ведущие радиошоу. Они стали ему теперь ближе, чем были когда-то Барбара и Ева. Он много спал, оставляя включенным либо радио, либо телевизор, и, когда у него была депрессия, или когда корреспондент говорил: «Я слежу за этой трагедией с самолетом, Джек, и выйду в прямой эфир в пять», он переключал на шоу и начинал всерьез болеть за того или иного участника.

«Джей, Вы — программист в Анахайме, а Ваша жена, Дейл, работает флористом в салоне цветов, и у Вас двое сыновей, а Ваше хобби — собирать железнодорожные сувениры. И Вы мечтаете побывать в Лондоне и в Париже».

Какой, казалось, полной жизнью живут эти люди.

«Итак, мы знаем, что Вашим мальчикам восемь и десять, и у нас для всех Вас есть целая куча замечательных призов, если Вы, конечно, выиграете. Музыкальный центр Sony с CD-плеером и прочими прибамбасами. Для Вас — набор инструментов Allbright Workmaster, а Ваша жена откроет для себя целый новый мир косметики Нина Ричи…»

Но Джей и Дейл Эшби проиграли Немхардам из Миннеаполиса, и Паркер так расстроился за них. Но уже в следующем раунде он понял, что Немхарды действительно заслужили эту победу.

Он смотрел «Колесо Фортуны» и приходил в ярость, когда кто-то из участников не мог отгадать слово, зашифрованное по буквам на стене. И ведь такие простые выражения: «мастер на все руки» или «мой дом — моя крепость». И тогда Паркер, неразговорчивый в последнее время, начинал бормотать себе что-то под нос, видя озадаченное лицо игрока после того, как Ванна Уайт открывала букву (да, такая буква есть) и напевала что-то типа «По дороге в Мандалэй».