Революция - Захар Прилепин

Надо сознаться, что Габор Киш не особенно любил Шандора Тота, командира третьей роты.

– Плохой человек, – говорил он, – и дрянной товарищ.

Это было похоже на правду. Шандор Тот был странной фигурой в отряде: то коммунист слишком рьяный, то меньшевик чрезмерно осторожный… Черт его знает, каким образом он попал в Красную Армию, а тем более в партию.

Габор Киш не очень много разговаривал со своим командиром; разговаривая же, рубил сплеча. Командир обижался, но скрывал свою злобу и не придирался. Впрочем, его сдержанность скоро стала понятной: Габор случайно рассказал, что Тот был тем самым командиром, который под Кинельским мостом уговорил красногвардейцев бросить винтовки перед наступавшими словаками. Габор также прибавил, что потом он уже не встречался ни с кем из ста семидесяти человек их отряда, кроме этого Тота, которого чехи только здорово выпороли, в то время как всех остальных расстреляли на месте.

– Дрянь человек! Жандармская морда!

– Почему жандармская?

– Да нельзя все-таки забывать, что до войны Тот служил в венгерской жандармерии фельдфебелем.

Крестьянин Габор не мог простить этой службы Тоту.

Тот рассказывал, что он был уволен из жандармерии за отказ стрелять в толпу во время цегледского батрацкого бунта. Для большинства, однако, было достаточно и того, что Тот с восемнадцатого года был коммунистом, что Тот отличился под Самарой, а в Кургане добровольно намеревался поступить в отряд ЧК, откуда его направили в интернациональный батальон.

Здесь, в Казани, Тот снова встретился с Габором.

Габор как-то сказал, что он принимал участие в расстреле Николая II.

Начальник хозяйственной части Йожка Гиршфельд рисовал дело так: однажды в сапожной мастерской балагур, рассказчик и первоклассный сапожник Пишта Ларик высказал сомнение в том, что царь расстрелян.

– Он умер своей смертью, – сказал Ларик, – а дочки и мальчик остались в живых. Одна из дочерей – Татьяна – была на красном фронте сестрой милосердия, другая вышла замуж за матроса, остальные тоже замужем, а мальчик живет в Москве, и его охраняют красные курсанты.

Ларик любил поважничать. Он говорил всегда так уверенно и таким авторитетным, не допускающим возражений тоном, что невольно вызывал всех на спор. В мастерской было много народу. Кроме Габора, которому Ларик в это время чинил сапог, был и командир роты Тот, выслушавший рассказ сапожника с особенным вниманием. Габор прервал Ларина:

– Ни одного слова правды, мой друг.

Завязался шумный спор.

– Почему же это неправда? – надменно спросил сапожник.

– Потому, что неправда! – твердо сказал Габор, и все почувствовали, что он хорошо знает, о чем говорит. – Всех расстреляли. И не осталось никого, даже пепла.

– А откуда ты это знаешь?

– Я там был…

– Как так? – оживленно спросил Тот.

Он придвинулся ближе, но Габор тотчас же замолчал, небрежно добавив:

– Я был в Екатеринбурге в то время. При мне это случилось, и я знал все из первых рук. В расстреле участвовали четыре немца, три мадьяра, а остальные были русские: матросы и рабочие. Вот и все.

Ничего больше из него нельзя было вырвать. Надо заметить, что он не принадлежал к числу разговорчивых людей. Но командир роты был очень любопытен. Он просил, чтобы Габор рассказал все подробно, спрашивал фамилии участников, но чем больше к Габору приставали с расспросами, тем упорнее он молчал.

Наконец Тот, рассердившись, крикнул:

– Габор пошутил! Он вовсе никогда и не был в Екатеринбурге!