Кома - Эргали Гер

Ксюшка, заглядевшись на них, в медитативном темпе жевала своего зайчика.

– А вон твоя подруга! – воскликнула Таня; Акимов увидел Илону, лицо ее маячило бледным пятном среди подвешенных к стропилам игрушек. – Ой, какие классные куклы! Дусь, Дуська, иди сюда!

Они подошли, поздоровались; Илона куталась в шубу, но все равно дрожала то ли от холода, то ли от возбуждения. Она похвасталась, что лучшие куклы ушли, остались так себе, кликнула какого-то Арунаса и велела налить svečiams по треть бокальчика коньяку. Акимову подумалось, что литовское “svečias” звучит холоднее русского «гость», сохраняя этимологический привкус слова «чужак»; выпив, он почувствовал положенные сорок пять градусов и переменил мнение. Лицо Илоны горело румянами ярче, чем у иных кукол, но оставалось белым как мел, только вокруг глаз сквозь грим и тени проглядывали синяки – Акимов постарался не думать о том, как долго (и вообще как) гуляла она накануне.

– А эта тигра, она сколько стоит? – спросила Дуся.

– Эту тигру никто не любит, а стоит она всего пятьдесят рублей, – весело посетовала Илона. – Ксюша, ты почему такая грустная?

– Ого, – сказала Дуся. – Кусается тигра.

– Ты, Илона, все-все игрушки продашь? – свирепо спросила Ксюшка.

– Я надеюсь… Но мы с тобой другие сошьем. К следующему Казюкасу сошьем много-много кукол и станем богатыми невестами. Правда, я уже богатая невеста, но я тебя подожду… – она рассмеялась, дразня Акимова ослепительной улыбкой, потом сказала: – А пока сама выбери себе подарок, любую игрушку, хорошо?

Ксюшка ахнула, задрожала и расцвела, и долго цвела, разглядывая кукол, потом лукаво переглянулась с Дусей и выбрала тигру. Илона ревниво расхохоталась.

– О šita mažyle, šviesiaplauke, gal ir nieko, – заметила она, когда, покончив с обрядом благодарения и прощания, девицы пошли по рядам дальше, и Ксюшка, утонувшая в объятиях тигры, с девицами. – Tu su ja dar ne megojai? [4]

– Net ne galvojau [5] , ей-богу, – признался Акимов, радуясь, что может отплатить чистой правдой. – Я так тебе благодарен, Илонка…

– От меня ты пока ничего не получил, – ответила Илона, очень довольная собой. – Nieko… Приходи вечером в «Нерингу», если твои девочки тебя отпустят. Aš paskambinsiu! [6]

Он кивнул, побежал догонять своих девочек и наткнулся на них буквально через десять шагов: Таня разглядывала изящное серебряное колечко с тонким, в восточном стиле рисунком на голубой капле эмали.

– Спроси у него, сколько стоит, – шепнула она; Акимов, кашлянув, обратился к хлюпающему носом длинноволосому парню:

– Kiek kainoja šitas žiedas? [7]

– Не супранту, – заученно извинился парень. – По-русски, пожалуйста.

– Он говорит: по-русски, пожалуйста, – слету перевел Акимов.

Таня рассмеялась, перехватила колечко другой рукой и зубами потянула с левой руки перчатку. Акимов разговорился с хозяином: оказалось, тут их целый десант из Строгановки, третий год ездят, а в этом году ва-аще атасная ярмарка, скупают как сумасшедшие, словно в последний раз, – вот, одно колечко осталось, берег для своей герлы.

– Клевое колечко, – согласилась Таня. – Сколько такое?

– Семьдесят пять рублей.

Акимов ахнуть не успел, как Таня расплатилась и осторожно, чтоб не порвать, натянула на руку с кольцом перчатку.

– Все, – объявила она. – Кажется, я купила все, что хотела.

– Тогда пошли, а то я замерзла, – сказала Дуся.

– А я ни чуточки, – просипела Ксюшка в объятиях тигры. – Он такой шубчистый, такой теплый, мохнатенький… Хочешь, дам погреться?

– Хочу, – сказала Дуся, обрадованно раскрывая объятия. – Давай.

Домой возвращались пешком, вниз по Кальварийской, быстроты ради разбившись на пары: он с Ксюшкой, Дуся с тигрой и Таня с колечком, – обгоняя толпу, перескакивая лужи и грязно-серые, траченные солнцем баумкухены сугробов. Голод, холод, ярмарочный азарт словно подталкивали в спину. Сделай что-нибудь, нашептывал Акимову голос разума. Придумай что-нибудь, она же завтра уедет, навсегда уедет, нельзя же вот так – знать, что она лучшая женщина в твоей жизни, и не сказать ей об этом, не попытаться остановить, схватить за руку – в конце концов, ты мужик или нет? Ты сам перестанешь себя уважать, если не попытаешься схватить ее за… Что-что? Ах, да: мимо каждого пробегает лошадь удачи, но не каждый успевает схватить ее за… уздечку, наверное. Или стремя. Или холку. Вцепиться ей в стремя, в холку, напрыгнуть сзади, как леопард.

Вот-вот.

Нет, не смогу, подумал Акимов. Ne smagu [8] . Стоило только представить себе этот кошмар, эту неловкость: замкнутое лицо Дуси, мягкий, но решительный отказ, внезапные пустота и тишина в воздухе – испорченная поездка, вот так всегда, – нет, ne smagu. Уж лучше упустить свою женщину, чем вот так. Чем вот так упустить.

Не требовать ответа немедленно, нашептывал голос разума. Пусть возвращается в Москву, пусть подумает… Уж больно ты умный, как я погляжу, огрызнулся Акимов. Тоже мне, мастер позиционных войн… Не по твоей ли милости, умник, я все время вляпываюсь в истории?

Девицы сами предложили отужинать в каком-нибудь «достойном заведении». Акимов честно предупредил, что денег у него кот наплакал, но Таня успокоила, сказала, что нет проблем. Ксюшка, по случаю тигры, согласилась остаться дома, только вызвонила себе по телефону подружку из соседнего подъезда, сопливую Кристинку, и строго предупредила, чтобы они там много не пили, особенно папа.

– Ничего, мы за ним проследим, – пообещала Таня, пряча улыбку.

Вышли на проспект (Ленина, Сталина, Гедимина, Мицкевича, он же «Брод», он же «Ерек», то есть Георгиевский проспект) в его высшей точке, напротив центрального гастронома – отсюда в оба конца проспект прогибался дужкой весов, уравновешенных Кафедральным собором на востоке и Знаменской церковью – на западе, за рекой; свернули направо, к «Неринге», и воочию убедились в популярности этого безусловно достойного заведения. Человек двадцать топталось у входа, столько же томилось у гардероба с одеждами на руках – это на два часа как минимум, определил Акимов. При таком наплыве даже ему, своему человеку в «Неринге», было неловко идти без очереди – как-никак в «Неринге» старались блюсти приличия – а кроме того, смущала возможная встреча с Илоной.