Опыт путешествий - Адриан Антони Гилл

На фасаде нового здания Шрегера будет декоративная закорючка из алюминия, почему-то называемая «скульптурными воротами». Архитекторам так нравятся закорючки, что они их лепят всюду — на полы и стены, гравируют на стеклах и печатают на обложках своих брошюр. Они хвалятся, что таким образом экстраполируют образ граффити с нью-йоркских улиц. Иными словами, после того как дома они разгонят детей, рисовавших на стенах граффити, они предлагают вам граффити от дизайнера. И кажется, что никто не замечает иронии происходящего или того, что на самом деле написано на стене. Революция дизайна нового Нью-Йорка не предназначена для жителей Нью-Йорка, дома строятся для нью-ньюйоркцев, а у последних совершенно другие, более деревенские и более провинциальные комплексы и тайные желания.

Брошюра, созданная для домовладельца Андре Балаца, Мерсер-стрит, 40, рассылается в коробке в комплекте с книжкой в жестком переплете. Книжка представляет собой детскую сказку про Жака и Джилл, парочку крысоподобных суматошных собак, сбегающих от своих стильных, богатых, но скучных хозяев и поселяющихся в новой квартире. И если этого будет недостаточно, чтобы вас вырвало чеком в цветах марки Burberry, к книжке прилагается колокольчик. Ну и кто выложит миллионы за квартиру из-за чокнутой детской сказки с колокольчиком? Первое, что поражает при взгляде на рекламные материалы, создающиеся для нового Нью-Йорка, — огромные бесполезные траты, позорное расточительство, весь этот бред сивой кобылы. Поток улыбчивой идиотической литературы эпохи бума недвижимости сопровождает вас повсюду, царит на страницах газет и журналов, забивает почтовый ящик и вещает оргазмически веселым тоном. Наиболее вездесущее словечко — «уникальный». Все — «уникально» и, как правило, выстроено с «роскошной», «бессовестной», «вневременной» и — мое любимое — «неповторимой» уникальностью.

Отдел продаж квартир на Мерсер-стрит, 40 находится в апартаментах гостиницы «Мерсер». Входит агент с профессиональной ненатуральной улыбкой. Выглядит она не так, как я ожидал; не как одна из тех невротически бодреньких разведенок с голосом циркулярной пилы, у которой недвижимость — заменитель любви. Эта дама-риэлтор из новеллы Реймонда Чандлера[104]. Она как страховой агент смотрит на меня единственным долгим и проницательным взглядом и, кажется, мгновенно просчитывает мои доходы и положение в обществе, так что я начинаю себя чувствовать недостаточно богатым. Нет — вообще бедняком. А потом начинается то, что мы в Старом Свете называем «французским флиртом». Вроде бы обычный флирт, но наглядно показывающий, чего вы не получите. Злой флирт. Она блестит зубками, облизывает губы, берет блокнот, демонстрируя кусочек декольте, и мы идем смотреть дом.

Шуршит дождь. Дом 40 по Мерсер-стрит — это скелетная коробка, вся в балках и штукатурке. Мы тащимся в замызганном служебном лифте наверх, в пентхауз (который может стать моим всего за каких-нибудь $12,9 млн) и пробираемся через узел из труб, спутанных кабелей и истерзанных ржавеющих внутренностей здания. Все они угловатые, тяжелые и грязные. Кокетка, шагая, как танцующая гейша, прокладывает путь и рисует мне воображаемые картины. Ее длинные бледные пальцы касаются бурого металла, бута и влажного воздуха, как волшебная палочка феи-крестной. Строительная бригада в многослойных головных уборах, сооруженных из бейсболок, бандан и касок, с плохо скрываемым сексуальным возбуждением наблюдает за тем, как она строит свои воздушные замки. Они что-то бормочут на проктологическом испанском и поглаживают свои «спусковые крючки», отчего их мешковатые промежности вспухают. Я замечаю, что на каждом лестничном пролете, где бы она ни останавливалась, прямо за ее головой нарисован огромный член с кратким восклицанием о том, что некий Дон (насколько можно понять) «трахаит бледей и имеит их ф зат». Странно, что это не попадает в брошюры, но это место просто кишит пенисами. Куда ни кинь взгляд — словно детородное капище эпохи неолита.

В большинстве новых нью-йоркских домов очень популярная дизайнерская «фишка» — окна от пола до потолка. В Европе мы уже утомились жить в герметически закупоренных, запотевших от жары и холода витринах, а Нью-Йорк до сих пор все это импортирует. В доме 40 по Мерсер-стрит на окна наклеены красные и синие полосы, как я сперва решил, — обертка.

«Это же снимут, правда?»

«Это дизайнерская задумка, — процедила она сквозь зубы, будто бомжа обругала. — В зависимости от этажа они либо красные, либо синие».

«Но, если я куплю здесь квартиру, я смогу их снять, да? Я же не обязан жить с красным окном в гостиной».

«Вообще-то, сэр, их нельзя снимать. Чтобы не нарушать концептуальную целостность всего. Но вы можете их завесить».

«Секундочку! Я трачу несколько миллионов, а потом еще должен драпировать окно, потому что какому-то архитектору кажется, что примитивные полоски клево смотрятся снаружи?!»

«Это уникальная особенность здания».

Ясно. Мы выходим. Я наблюдаю, как просвечивает на свету ее белая блузка. Мимо проходит мужчина и врезается в фонарный столб. По-моему, он что-то себе сломал. Не исключено, что это — самое лучшее и интересное, что произошло с моей собеседницей за сегодняшний день.

Вообще, участь агентов по продаже стиля жизни в новом Нью-Йорке странна и одинока. Они бродят по пустынным коридорам как благожелательные привидения или сидят в снятых офисах с выкипающим на плитке смоляным кофе и аккуратно разложенной коллекцией мраморных осколков, щепок из экзотической древесины, дверных ручек, петель, красок и «артистических» эскизов невыстроенных атриумов и небесных спа, каплю за каплей отдавая свою жизнь делу какой-нибудь уцененной швейцарской концепции уникального городского жилья. Это кураторы музеев робкого будущего, цивилизации, которая еще не въехала. Одна смелая дама, пробивающая себе дорогу в персональное светлое будущее из крохотного офиса, настолько рада меня видеть, как захлопнувшийся в буфете спаниель. Она восхваляет роскошество и потрясающее изобилие ванной комнаты величиной с менонитский мусорный ящик: «Вы представить себе не сможете, что такое паровая душевая, до тех пор пока по вам не ударят пять мощных струй!» Я улыбаюсь особенной улыбкой, надеясь дать ей понять, что знаю — знаю, но просто не говорю.

Все дружелюбные риэлторы-привидения отчаянно желают вам сообщить удивительнейшие подробности. Начинают они с высоты потолков. Но при этом мне никогда не доводилось входить в комнату с мыслью: «Ух ты! Потолок во столько-то метров высотой! Здесь должен жить великан!» Потом вам расскажут историю происхождения стиральных машин и дверных защелок. И опять же меня никогда не посещала мысль типа: «Вау! Какие профессионалы! Они осознают всю важность хороших петель!» Потом идет древесина с названиями более экзотическими, чем меню во фьюжн-ресторане: пятнистый болотный ирландский вяз, шишковатая гондурасская корсетная сосна, копченый австрийский дуб. Прекрасно смотрится на фоне подушечек цвета хрена со сливками.

Агенты населяют пустующие квартиры, живя жизнью шлифованной стали и двенадцати оттенков индийского мрамора. Постепенно повторяясь, этот стиль жизни переплавляет все квартиры в одну. Везде малюсенькие кухоньки ценой в сто тысяч долларов, в которых можно разве что бублик разогреть, и слава богу, потому что присесть и поесть там все равно негде. Почти нигде нет столовых, да и гостиных. «Стиль нового Нью-Йорка предполагает огромное пространство». Есть куда воткнуть ноутбук, подключить к нему домашний кинотеатр, а потом сосать кофе из «Старбакса» и бродить по сайтам с молодыми намыленными азиатками под душем. А спальни — для одинокого страха и таблеточного беспамятства ночью. Кислорода там хватает лишь на одного. Эти квартиры не рассчитаны на семью или лохматую собаку, да и вообще на любую жизнь, которая претендует на нечто большее, чем пассивное поглощение электронных раздражителей и почты.