Московское наречие - Александр Дорофеев

Да и Туз не сразу понял. Это был целый отряд бойскаутов, спустивших до колен штаны. Их разновеликие голые задницы, обращенные к каналу, сияли в сумерках буквами, из коих складывалось пожелание: – «Идите все в жопу!»

Но Туз перевел деликатно: «Спокойной всем ночи!»

«Кажется, там букв поменьше, – отметил Ра. – Впрочем, спасибо. Давно пора прибиться к берегу»… На этом они и расстались, не проронив ни слова о Мими, хотя Туза волновала ее судьба. Ночью в отеле вспоминал короткие с ней встречи, и все быстрее летела Земля во вселенной.

Утро было тихим, как умиротворенный отдых жнецов, наметавших за ночь премного, хоть это и не слишком благозвучно, но все же скирд. Не скирдов же. По узеньким дорожкам неспешно шуршали велосипедисты. Туз взял такси до аэропорта. Водитель притормозил у траурной витрины, еще горевшей закатными огнями, и вышел на минутку, вроде бы привет передать. А Туз увидел в стеклянном шаре Лару Граф, манившую пальцем в свои арийские глубины.

«Войти-то войду, – остановил себя. – Да как будет с выходом?» Водитель что-то замешкался с приветом, и в машину заглянули не то арабы, не то туркмены. Извинившись перед Тузом, быстро собрали и вынесли все водительское, включая руль. «Жалко, кондоны забрали», – сказал тот по возвращении, достав из багажника запасную баранку.

Туз давно подозревал, что безумен, – окружающие знают об этом, однако настолько добросердечны, что виду не подают. А сейчас вдруг успокоился. Если и безумен, то не слишком. В отсутствие единого божества ничего не пекло и не кололо душу, а ощущалась полная личная безгрешность. Какой полезный, психотерапевтический город Амстердам!

В аэропорту, где собирается весь мир, поднялась перед внутренним взором недостроенная Вавилонская башня. Казалось, из каждого ее окошка выглядывает знакомая личность. Туз был уверен, что кого-нибудь повстречает. И впрямь – из туалета вышли Совхоз и Завкли, в черных костюмах, шляпах, с металлическими, вроде шашлычниц, портфелями. Обняли, сердечно нахлопав по спине и по лбу. И рассказали наспех, что Башкарма возродил-таки с некоторыми издержками царство Чингисхана. Теперь он президент нового кушанского ханства. Восседает на золотом престоле, занятом у Будды. «А мы ссыльная оппозиция! – до слез восхитился Завкли. – Ах, часто вспоминаем наш цветущий садик – Бог бустон!»

Хоть и не ссыльным был Туз, а тоже не мог забыть райский сад в участке подножий, так походивший на уютное гнездо, – не какой-нибудь скворечник, но свитое с любовью, где могла отдохнуть душа. Да вот разворошило ураганом. Первыми его покинули Вера и Люба, полетев на юг в сопредельные страны за челночными товарами.

Но далеко не все оказались перелетными птицами. Филлипов в самые тяжелые годы уподобился святому Симеону. Дал обет столпничества, подвизаясь на обычном телеграфном. Избрал надежный с бетонным пасынком, близ Ярославского тракта под Мытищами и сидел на нем с утра до вечера в кирзовых сапогах и ермолке, озирая немытую Россию. Еще с весны занимал место, распугивая остальных журавлей. А если кто подходил прилепить объявление или узнать, не демонстрация ли это какого-нибудь протеста, делал вид, что чинит проводку.

Липатова его не оставляла, подавая на удилище пирожки с визигой. Через пару лет под пасху обет увял, и они занялись расписыванием яиц, которыми завалили всю ойкумену. Где только Туз не встречал эти деревянные яйца величиной с журавлиные, с броским вензелем – «Фил-Лип». Изящные, подходившие для любой обстановки, но не для ликера под названием «судья».

Профессор Лелеков, объединившись с Надеждой, чинил домашнюю мебель, начиная от пролетарских раскладушек с табуретками, кончая имперскими оттоманками и креслами. Настолько преуспели, что открыли в гнезде кашерный ресторан «Гоголь-Моголь», где подавалась всевозможная пища, годная для ортодоксов разных мастей.

«Кабы такие обеды бытовали за Евфратом, не скиталось бы племя Авраамово по свету, – мечтал дядя Леня. – Скажу больше, если б Адам с Евой так питались, не взглянули бы на чертов фрукт – по сей день жили бы в раю»…

И верно, знал бы Туз об этих успехах, так вернулся, возможно, с полпути. Но Будда завел его в эдакие дали, которые и в самых жутких пророческих снах не видели праотцы библейские.