Знак неравенства - Наталия Терентьева

Да, батюшка, я слушаю и молчу, когда вы мне говорите такие ужасные вещи. А на самом деле вы ведь не Бог и даже не наместник Его на Земле…

Да, Эммануил Вильгельмович, мне нравится и вид из окна, и ваша новая тема, и моя спальня, прекрасная светлая комната с двумя высокими окнами и большой кроватью, слишком большой для одного человека… Платье я сегодня не купила, потому что не нашла подходящего, и очень устала. Я вовсе не против пойти с вами в гости. Я ведь сама сказала, что согласна… Мне все нравится, и я вовсе не печальна».

Может, попробовать по-другому?

Алена вздохнула. Вряд ли она это сможет когда-нибудь сделать.

На следующий день Алене нужно было в музыкальную школу к третьему уроку. Эммануил, наверное, еще спал. В комнате его было тихо. Она пришла на кухню.

Открыла холодильник. Потом закрыла его и решила, что выпьет чаю на работе.

После уроков Алена долго собиралась, разговаривала с завучем о предстоящем годовом концерте учеников и все ждала, что позвонит телефон. Ну хоть кто-нибудь должен ей позвонить сегодня и спросить, как дела. Тогда она скажет… и пути обратно уже не будет. Или позвонит хотя бы сам Эммануил и спросит, когда она придет. Она скажет, что придет скоро, и возьмет такси, и поедет к нему. И… и отогреется рядом с ним, забудет все свои страхи. Разве так не делали многие женщины? Согреть может не только любимый мужчина. Алена уговаривала себя и ждала звонка. Пусть бы кто-то сказал ей: «Ну и дура же ты!» — или наоборот: «Вот и правильно, молодец!» Можно, конечно, позвонить самой, но она пока еще не решила, что сказать…

Алена измаялась, измучилась от собственных мыслей и не услышала, как в класс вошла пожилая уборщица, тетя Шура, как все звали ее в школе.

— Ты что это домой не идешь? — Тетя Шура стала ловко забрасывать стулья на столы, чтобы помыть пол.

— Думаю, теть Шур… — Алена встала и тоже стала переворачивать стулья.

— И о чем же ты думаешь?

— О… об одном человеке…

— Красивый небось, человек-то, и молодой, на машине на блестящей…

— Да нет, тетя Шура, старый и некрасивый. И… хромой.

— А че ж ты о нем думаешь? Богатый, что ли? — Уборщица намочила в ведре раздвижную щетку и стала елозить ею по полу.

— Модная щетка какая у вас, — засмеялась Алена.

— А!.. — Тетя Шура махнула рукой. — Купил завхоз… блажь одна… Тряпкой оно быстрее да чище. Так что, говоришь, богатый, дед-то твой хромой?

— Тетя Шура… Ну, он вовсе не дед… Просто пожилой… композитор… А можно я попробую… щеткой вашей?

— Ой, дите… Ну, пробуй, на здоровье, вот так вот отжимается, видишь? Композитор, говоришь… А для тебя напишет песню?

— Не знаю… Я об этом не думала. Мне он не очень нравится… А он, кажется, в меня влюбился…

— А че ж в тебя не влюбиться, в молодую? Тем более если из самого песок сыплется… Погреться да потереться… Вроде как и сам молодым стал по новой… Сама только в старуху не превратись с ним. Знаешь, как молодые быстро старятся, со стариками-то под одним одеялом… Ой… Я-то знаю… Ну, хватит, наигралась, давай щетку, а то мне еще четыре класса мыть…

— А давайте я вам помогу?

Пожилая женщина внимательно взглянула на Алену:

— Чего ты? Домой идти не хочешь, что ли, а? К мамке? Или к нему, к композитору?

— К композитору…

— Ну, пойдем… Стулья перевернешь мне да доски протрешь, если за ручки свои не боишься.

— Да я же пишу мелом весь урок… Теть Шур, а где вы раньше работали?

Женщина краем руки поправила повязку из платка, стягивающую плохо прокрашенные волосы.

— «Тетя Шура!..» — вздохнула она. — А меня, кстати, Александрой Ивановной зовут… Ладно, что уж теперь… Где работала, говоришь? А нигде не работала. Вышла замуж очень удачно, в двадцать три года. За военного, штабного, москвича. Да и просидела дома с ним. Он старше меня был на… Твой на сколько старше?

— Не знаю, не считала. То есть я не знаю точно, сколько ему лет… может, пятьдесят семь, может… шестьдесят с чем-то.

— А может, и семьдесят, да? — засмеялась тетя Шура. — А мой был старше на тридцать два года. Жену похоронил и меня тут же приглядел — в очереди, в овощном. Я, дура, все тогда худела, хотела быть как ты вот. Не понимала, в чем красота наша, бабья… Вот я за свеклой да за капустой и стояла. Время такое было — все две копейки стоило, да за всем постоять надо было… А он сзади так подошел поближе и говорит: «Какие у вас волосы, девушка! Как у богини…» Представляешь? А у меня и правда волосы были — расчесать не могла… Так он поговорил-поговорил мне еще, да и замуж позвал, недели не прошло. Детей завести хотели, уж как старались… Да видно, семя у него уже подсохло, у моего штабиста… Вот старались-пыжились, а потом и старалка у него повисла тряпочкой… А бросить все жалко было. Думала все — вот помрет, так я еще и деток себе нарожаю, и с молодым поживу… А как помер — оглянулась, смотрю, а мне самой уже сорок с гаком. Я туда-сюда… А мужики все рожи воротят, на вертлявых смотрят, на молодых, вроде тебя, да и помоложе… Ты уж тоже, я смотрю, годками-то взгрустнула, а? Тридцать-то справила?

— Справила, — улыбнувшись, вздохнула Алена.

— Да, вот я и говорю. Ну, квартиру-то он мне оставил, а что с нее, с этой квартиры? Платить только за нее. Детки его начали напирать, а детки-то постарше меня… Это отдай им, то отдай… Хотя отдавать-то особо и нечего было… и пенсия после него — шиш. Я решила: ну что ж, работать надо идти. Никогда не работала в жизни. Пошла, постояла в магазине, ветчинку порезала, растолстела… Каши в обед наварят, потом обрезками колбаски заешь да сосисочками сырыми… Да еще и сумки шмонают, после работы, не унесла ли домой сарделек… А я на эти сардельки и смотреть уже не могла, через два месяца… Нет, думаю, не по мне работка эта… Посидела вахтершей в Доме пионеров бывшем, сейчас Дом творчества, что ли, называется, так чуть не чокнулась… Детки стали сниться, мои, незачатые, — все во сне как маленькие старички бегали, на подполковника моего похожие… Потом сюда пришла, думала — до лета, до дачи хотя бы прожить, да и задержалась. Здесь чисто, деток я и не вижу, то рано утром уберусь, то вечером, а вы, училки, такие вежливые, худые все, аккуратные… Обувь отряхаете… В туалетах — чисто, ни шприцов, ни окурков даже… Так что вот так. Ты смотри, думай, что со стариком делать-то будешь, когда кровь взыграет… А у девушек знаешь как к сорока годам-то кровь бурлит… Ой… Так было невмочь иногда, не расскажешь, без нормального-то мужика… А мой-то все — «Сашуня» да «Сашуня»… Такими глазами смотрел, когда помирать собрался, как будто меня с собой взять хотел… Но конечно, с ним надежно, со старым. Если еще моложе не найдет. Твой-то не такой? Жениться-то хочет?

— Хочет… — Алена отвела глаза. Вот и поговорила. Все хотела ведь новостями с кем-нибудь поделиться. Услышать, что скажут ей близкие и родные. Вот тетя Шура и сказала…