Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Птице-Оборотню тихие покои устроили в восточной пристройке. Матушка вместе с четвёртой и пятой сёстрами убрали всякую дребедень, оставленную Ша Юэляном, очистили стены от паутины и балки от пыли, вставили в окна новую бумагу. В углу возле северной стены поставили столик для благовоний и зажгли три сандаловые палочки, оставшиеся с тех пор, когда урождённая Люй поклонялась бодхисатве Гуаньинь. Перед столиком следовало бы установить образ птицы-оборотня, но как она выглядит? Матушке пришлось обратиться к сестре за разъяснениями.

— Где нам взять святой образ духа, почтенная небожительница, чтобы установить перед столиком с благовониями и приносить ему жертвы?

Третья сестра сидела прямо, с закрытыми глазами и раскрасневшимся лицом, словно наслаждаясь прекрасным любовным сновидением. Не смея торопить её, матушка повторила просьбу с ещё большим благоговением. Третья сестра раскрыла рот в протяжном зевке и, не поднимая век, произнесла — это было нечто среднее между птичьим щебетом и человеческой речью:

— Завтра будет.

Утром следующего дня заявился какой-то нищий с орлиным носом и ястребиными глазами. В левой руке он держал посох из бамбука, чтобы отгонять собак, а в правой нёс большую фарфоровую чашу с двумя щербинами на ободке. Он был грязный с головы до ног, будто катался в пыли и песке или прошёл долгий путь в тысячи ли. Ни слова не говоря, он прошёл прямо в главную комнату, свободно и без стеснения, будто вернулся к себе домой. Снял крышку с котла, налил чашку супа из диких трав и стал есть, с шумом втягивая его в рот. Поев, устроился на краю плиты и молча сидел, буравя матушкино лицо острыми, как ножи, глазами. Матушка встревожилась, но виду не подала и спокойно обратилась к нему:

— Мы, уважаемый гость, люди небогатые, и попотчевать вас особо нечем. Отведайте вот, коли не побрезгуете. — И протянула ему пучок диких трав.

Нищий отказался, облизав кровь на растрескавшихся губах, и произнёс:

— Зять вашей семьи попросил меня доставить вам сюда пару вещей.

На первый взгляд при нём ничего не было. Видя его заношенную, драную одежонку, сквозь которую проглядывала грубая, грязная кожа, покрытая сероватыми чешуйками, мы не могли взять в толк, где он прячет то, что принёс.

— Это который зять? — уточнила озадаченная матушка.

— Вот уж не знаю, который он у вас в семье зять, — отвечал горбоносый. — Знаю лишь, что он немой, письму обучен и меч держать в руках умеет. Один раз жизнь мне спас, я ему тоже. Так что мы с ним квиты. Вот почему пару минут назад я ещё раздумывал, отдавать ли вам эти две драгоценности. Если бы ты, хозяюшка, позволила себе какое дерзкое слово, когда я наливал вашего супа, эти две драгоценности остались бы при мне. Но ты не только воздержалась от дерзостей, но и поднесла пучок трав, так что мне остаётся лишь передать их вам. — С этими словами он встал и поставил на плиту щербатую чашу: — Это сокровенный синий фарфор, вещь редкая, как цилинь[67]или феникс, таких в Поднебесной, может, больше и нет. О её ценности ваш немой зять понятия не имеет. Досталась она ему при делёжке награбленного, и он отослал её вам, скорее всего, лишь потому, что она большая. И вот ещё это. — Он постучал по земле бамбучиной, и по звуку стало ясно, что внутри она полая. — Нож есть?

Матушка подала ему тесак для овощей, и он перерезал еле заметную бечёвку на концах. Бамбучина распалась на две половинки, и на землю выкатился свиток. Нищий развернул его, пахнуло гнилью, и перед нами предстала нарисованная на пожелтевшем шёлке большая птица. Мы невольно вздрогнули: она как две капли воды походила на ту большую птицу с вкуснейшим мясом, что приволокла домой на спине третья сестра. На картине птица стояла, выпрямившись, высоко вздёрнув голову и искоса глядя потухшим взором больших глаз. Пояснений по поводу свитка или изображённой на нём птицы горбоносый давать не стал. Он снова свернул его, положил поверх чаши и, даже не оглянувшись, вышел из дома. Свободные теперь руки висели вдоль тела, он одеревенело отмерял в лучах солнца огромные шаги.

Матушка застыла подобно сосне, а я — подобно наросту на её стволе. Пятеро сестёр походили на серебристые ивы, а малец Сыма — на молодой дубочек. Вот так, частичкой смешанного леса, мы и стояли молча перед таинственной чашей и загадочным свитком. Может, мы и впрямь обратились бы в деревья, если бы не насмешливое хихиканье третьей сестры с кана.

Итак, её слова сбылись. С благоговением мы отнесли картину в тихие покои и повесили перед столиком для благовоний. А раз у большой щербатой чаши такая необыкновенная история, разве след простому человеку пользоваться ею? У матушки от свалившегося на нас счастья голова заработала яснее, вот она и пристроила чашу на столик для благовоний, напив в неё чистой воды для Птицы-Оборотня.

Весть о том, что в нашей семье воплотился дух птицы, с быстротой молнии разнеслась по Гаоми, а вскоре достигла и более отдалённых мест. Люди нескончаемым потоком шли к третьей сестре за лекарствами и предсказаниями, но она принимала не более десятка в день. Из своих покоев сестра не выходила, просители обращались к ней, стоя на коленях у окна. Через небольшое отверстие, проделанное в бумаге, доносилась её похожая на птичий щебет речь: она указывала заблудшим путь истинный, давала консультации и советы больным. Рецепты третьей сестры — теперь исключительно Птицы-Оборотня — были курьёзны до крайности, иногда даже смахивали на розыгрыш. Страдавшему желудком она посоветовала перемолоть и смешать семь пчёл, пару шариков навозного жука, два ляна[68]листа персика, полцзиня яичной скорлупы и принимать всё это, запивая кипячёной водой. Человеку в заячьей шапке, у которого болели глаза, предписала растолочь семь цикад, пару сверчков, пять богомолов и четырёх земляных червей, смешать в кашицу и наносить на глаза. Пациент поймал вылетевший из дырочки рецепт, прочёл, и на лице у него отразилось полное неуважение. Мы услышали, как он проворчал себе под нос:

— Вот уж действительно Птица-Оборотень: всё сплошь птичья еда.

Продолжая ворчать, он ушёл, а нам стало стыдно за сестру. Цикады да сверчки — птичьи лакомства, как этим вылечить глаза? В то время как я в смятении размышлял над этим, человек с больными глазами буквально влетел обратно в наш двор и, рухнув на колени у окна, стал биться лбом о землю, да так часто, будто чеснок толок:

— Великий дух, прошу простить! — голосил он. — Великий дух, прошу простить…

В ответ на его причитания раздался ехидный смешок сестры. Позже мы узнали, что как только этот говорун вышел за ворота, ему на голову из поднебесья ринулся ястреб и, закогтив шапку, снова взмыл в вышину.

Другой человек задумал недоброе и, притворившись, что страдает от уретрита, преклонил колена перед окном, моля о помощи.

— Что у тебя болит? — спросила через окно Птица-Оборотень.