Поэтому птица в неволе поет - Майя Анджелу

Мы – горничные и фермеры, чернорабочие и прачки, а попытки претендовать на нечто большее – наглость и фарисейство.

Тут я очень пожалела, что Габриэль Проссер и Нат Тернер не поубивали всех белых прямо в постелях, что Авраам Линкольн не был убит еще до подписания Прокламации об освобождении, что Гарриет Табмен не окочурилась от того удара по голове, а Христофор Колумб не пошел ко дну вместе со «Святой Марией».

Ужасно быть чернокожей и не иметь права распоряжаться своей жизнью. Жестоко быть молодой, когда тебя уже выучили сидеть смирно и выслушивать обвинения против собственного цвета кожи, не имея возможности защититься. Зря мы все не умерли. Я подумала: хотелось бы, чтобы все мы были мертвы, лежали один поверх другого. Пирамида плоти, все белые – в самом низу, этакое широкое основание, потом – индейцы с их дурацкими томагавками, вигвамами и договорами, чернокожие с их метлами, стряпней, мешками с хлопком и спиричуэлс, торчащими изо рта. Вот бы все дети-голландцы споткнулись в своих деревянных башмаках и переломали себе шеи. Вот бы французы задохнулись насмерть по ходу покупки Луизианы (1803), а шелковичные черви сожрали бы всех китайцев с их уродскими косичками. Мы, как вид, омерзительны. Все без исключения.

Данливи собирался баллотироваться на выборах, он заверил наших родителей, что, если он победит, мы можем рассчитывать на то, что у нас будет единственная заасфальтированная спортивная площадка в негритянской школе в этой части Арканзаса. А еще – он даже не поднял глаз, чтобы ответить на одобрительное хмыканье, – нам выделят новое оборудование для кабинетов труда и мастерских.

Он закончил, и поскольку нужды ни в чем, кроме самых поверхностных «спасибо», не было, кивнул стоявшим на сцене, и высокий белый, которого нам так и не представили, присоединился к нему возле двери. Они вышли с таким видом, будто вот теперь-то направляются в какое-то действительно важное место. (А выпускная церемония в Школе округа Лафайет – это так, для затравки.)

Мерзость, которую они за собой оставили, почти ощутимо висела в воздухе. Незваный гость, который отказывается уходить. Вызвали хор, он спел современную обработку «Вперед, христианские воины» – с новым текстом, про выпускников, которые ищут свое место в мире. Не помогло. Элоиза, дочь священника-баптиста, продекламировала «Непокоренного», и я едва не зарыдала над неуместностью этих слов: «Я – властелин своей судьбы, души я повелитель».

Имя мое утратило привычное звучание – пришлось пихать меня локтями, чтобы я вышла и получила аттестат. Все приготовления пошли прахом. Я не прошествовала на сцену, подобно амазонке-победительнице, не посмотрела в зал, чтобы не пропустить одобрительный кивок Бейли. Маргарита Джонсон, услышала я вновь свое имя: зачитали список моих достижений, зрители одобрительно загомонили, и я, как и было предписано, заняла свое место на сцене.

Я подумала про цвета, которые терпеть не могу: охра, пюс, лаванда, бежевый, черный.

Вокруг шуршали, переминались с ноги на ногу, а потом Генри Рид произнес от имени класса речь «Быть или не быть». Он что, пропустил слова белых мимо ушей? Быть у нас не получится, так что и задаваться этим вопросом – пустая трата времени. Генри произносил слова отчетливо, звучно. Я боялась на него взглянуть. Он что, ничего не понял? Не для чернокожих «решимости природный цвет»^[5] – мир считает, что у нас вообще нет ни решимости, ни разума, и не стесняется говорить об этом вслух. «Яростная судьба»? Полный бред. Когда церемония закончится, придется сказать Генри Риду пару слов. Если ему, конечно, не все равно. Не «трудность», Генри, – «тупик». «Вот в чем тупик». В цвете нашей кожи.

У Генри всегда были хорошие оценки по риторике. Голос его взмывал на крыльях надежды и падал вниз на волне предостережений. Учитель английского помог ему написать проповедь, в которую был вплетен монолог Гамлета. Быть человеком, вершителем, строителем, вождем – или инструментом, несмешной шуткой, сокрушителем хлипких поганок. Меня изумляло, что Генри способен после случившегося произнести свою речь – как будто нам дан хоть какой-то выбор.

Я слушала с закрытыми глазами, мысленно возражая после каждой фразы; потом вдруг повисла пауза – в переполненном зале она всегда говорит о том, что случилось нечто непредвиденное. Я подняла глаза и увидела, как Генри Рид, благовоспитанный, вышколенный отличник, повернулся спиной к залу, а лицом – к нам (гордым выпускникам 1940 года) и запел, почти речитативом: