Гадкие лебеди кордебалета - Кэти Мари Бьюкенен

Я делаю глоток. Я раньше никогда не пробовала шампанское. Кажется, что я пью воздух. Маленькие пузырьки лопаются в горле. На вкус оно как металлический нож, которым резали яблочный пирог.

—На рю де Дуэ пьют вино со вкусом бочки.

Месье Лефевр смеется, наполняет свой стакан, открывает маленькое окошечко и говорит кучеру, что мы поедем вдоль Сены. По пути он спрашивает:

—Отметим ваш успех прогулкой?

Я киваю. Интересно, раздвинет ли он занавески, закрывающие от нас Сену?

Месье Лефевр откидывает голову назад. Кажется, он совсем не хочет разговаривать. Мы едем молча.

Я пью шампанское. Наверное, я не должна думать ни о чем, кроме пузырьков на языке, но я никогда не умела наслаждаться тем, что происходит сейчас.

Я сразу же представила Антуанетту, которая в воскресенье вернулась из Мазаса и рухнула на стул, спрятав лицо в ладони. Я вздохнула и напомнила себе, как часто она была терпелива со мной.

—Что случилось?— спросила я.

—Они нашли нож. Инспектор сказал Эмилю.

У меня зародилась слабая надежда. Неужели она все-таки поняла, что Эмиль Абади виновен?

—Ты не понимаешь? Пьер Жиль никогда бы не сказал, куда выкинул нож, если бы не знал, что его ни в чем не обвинят.

Она посмотрела на меня. Худая, усталая, вокруг глаз красные круги. У меня защемило сердце. Дарить надежду этой сжавшейся на стуле девушке было неправильно, ведь этим я только на время отсрочу ее боль. Но ей было так плохо, что я даже позабыла данное себе обещание. Я давно хотела заставить ее взглянуть на Эмиля Абади моими глазами, но сейчас только сказала:

—Может, инспектор блефует.

—Он показал Эмилю нож.

Ей нужно отбросить свои фантазии о невиновности Эмиля Абади. Я погладила ее по плечу как можно нежнее. Но мое прикосновение ее только разозлило. Как будто это предательство с моей стороны — считать, что новые известия заставят ее признать вину Эмиля. Неужели она вообще ничуть в нем не сомневается?

—Но ведь эти двое ее убили,— решительно сказала я.

—Ничего не доказано.— Она стряхнула мою руку.

Месье Лефевр выпрямляется, и я вдруг вспоминаю, что так и не поблагодарила его за туфли. Это большая ошибка.

—Знаете,— говорю я, чувствуя себя очень храброй после шампанского. За весь день я съела только кусок хлеба.— Если мои ножки сегодня хоть чуть-чуть сияли, то только благодаря вашему подарку. Вы подарили мне уверенность.

Его рука снова оказывается на моем бедре, но не для того, чтобы по-отцовски его пожать. Ладонь просто лежит, не двигаясь. Я вспоминаю рассказы Жозефины. Постоянные посетители Оперы хотят противоестественных вещей, принуждают к ним девушек, суют пальцы, куда не положено. Я застываю на месте, вжимаюсь спиной в спинку диванчика, и он убирает руку. Перо говорила, что поклонники только помогают девушкам, чтобы они могли посвящать все время работе.

—Мадам Доминик сказала, что вы встаете с петухами и месите тесто в булочной.

—Да,— отвечаю я, не понимая, почему мне так не понравилась рука на моем бедре. Ничего такого, особенно теперь, когда я уже перестала ощущать ее тяжесть.

—Вы больше не сможете этим заниматься,— говорит он.— По вечерам у вас будут выступления, и придется ложиться очень поздно. Сколько они вам платят?

Он прямо сейчас хочет мне помочь? Я сую руку в карман и трогаю железный ключик — на удачу.

—В пекарне? Двенадцать франков каждую неделю и два багета в день.

Он достает бумажник и протягивает мне бумажку в двадцать франков.

—Уходите оттуда.

Кажется, Перо лучше разбирается в поклонниках, чем Жозефина. Я вспоминаю, как низко присела корифейка перед месье Мерантом, когда он перевел ее с роли менады в «Полиевкте» на роль нимфы, и встаю, чтобы присесть так же. И тут же падаю на место. Смех месье Лефевра придает мне сил, я улыбаюсь веселой улыбкой Шарлотты и пытаюсь повторить ее голос, каким она разговаривает с мясником.

—Вы так великодушны. Теперь я перед вами в долгу.

—Я очень рад этому.

Он подносит бутылку к моему пустому бокалу, и я подношу его поближе. Нюхаю пену, хихикаю, когда она щекочет мне нос. Он улыбается. Я выпиваю бокал, и он наполняет его снова. А потом открывает окошечко и говорит кучеру:

—В Булонский лес.

Я никогда там не была, но знаю, что это настоящий лес на далекой западной окраине Париже. Я глотаю пузырьки воздуха из бокала.

Le Figaro. Убийца из…

^{3 августа 1880 года}

УБИЙЦА ИЗ МОНТРЁЯ

В следующем месяце Эмиль Абади и Пьер Жиль предстанут перед судом присяжных по обвинению в убийстве госпожи Безенго, владелицы кафе в Монтрёе. Несчастная женщина была заколота ножом. Преступники рассказали главному инспектору, куда потом спрятали орудие убийства. Оба признались, что явились в кафе с целью шантажа.

Жиль утверждает, что Абади перерезал женщине горло, запаниковав. Абади же все отрицает. Он говорит, что шантаж не удался и тогда он выпил в кафе коньяку и ушел, оставив Жиля там.

На прошлой неделе главный инспектор привозил преступников на место трагедии в кафе в Монтрёе для уточнения показаний. Звериный облик Эмиля Абади поражает с первого взгляда. Ему едва девятнадцать, и он сложен как Геркулес — плотный, широкоплечий, со стальными руками. Голова крепко сидит на короткой толстой шее, а мощная челюсть придает грубость его виду. Кожа у него желтоватая от долгого пребывания в тюрьме. Он — настоящее воплощение преступника. Встретив его в темном переулке, любой схватился бы за оружие.

Жиль, напротив, хорош собой и улыбчив. Он кажется разумным молодым человеком и сразу же вызывает сочувствие. Ему всего шестнадцать, он высок, строен и узок в талии. Кожа его отличается благородной бледностью. Густые светлые волосы спадают на высокий лоб. Очень изящный молодой человек.

Если бы он одевался у хорошего портного, все девушки Парижа мечтали бы о нем. Окажись он в день премьеры в одном из первых рядов партера, его бы приняли за сына английского лорда.

Антуанетта

Сегодня, в последний день процесса, я впервые стою на заполненной людьми галерее в суде присяжных. Я жду выхода судей и заключенных. Вчера, во время перерыва в заседании, я сидела напротив Эмиля в галерее для свиданий, отделенная от него железной решеткой. Когда я спросила его о процессе, он рявкнул, что, будь мне интересно, я бы сама пришла. Но потом, закурив папироску, он сказал, что все, кто ходит в суды,— бесполезные зеваки и выродки. И леди из общества, которые оставляют прошения, чтобы их пустили на скамью для свидетелей, и простые люди, которые часами толкаются в очереди, чтобы попасть на галерею.