Прежде чем я упаду - Лорен Оливер

— Я хочу тебя, Эван, — чуть смелее повторяю я, впервые назвав его по имени.

Он долго смотрит на меня. Я начинаю нервничать. Мне не терпится отвернуться, одернуть юбку или сложить руки на груди, но я запрещаю себе шевелиться.

— О чем ты думаешь? — наконец спрашиваю я.

Вместо ответа он молча, решительно подходит ко мне, кладет руки на плечи, опрокидывает на парту Бекки и склоняется надо мной. Он целует меня, лижет шею и уши и похрюкивает, точно Пикуль, когда ему хочется писать. Прижатая его телом, я ощущаю себя крошечной; его сильные ладони жадно шарят по моим плечам и рукам.

Он просовывает ладонь мне под кофту и по очереди сжимает груди, так сильно, что я чуть не вскрикиваю. Его язык большой и толстый. «Я целуюсь с мистером Даймлером, я целуюсь с мистером Даймлером, Линдси в жизни не поверит», — думаю я, но это совсем не похоже на то, что я воображала. Его щетина царапает кожу, и в голову приходит ужасная мысль: «Наверное, мама чувствует то же самое, когда целуется с папой».

Открыв глаза, я вижу простые крапчатые плитки потолка — те самые, которые не один час разглядывала во время семестра, — и начинаю мысленно кружить возле них, пересчитывать, как будто я муха, жужжащая над собственным телом. «Почему потолок остался прежним? — размышляю я. — Почему не обрушился на нас?» Внезапно бесшабашность уходит; блестящие острые ножи осыпаются на пол, и одновременно что-то обрывается глубоко внутри. Я словно трезвею после того, как пила всю ночь.

Положив руки ему на грудь, я пытаюсь отпихнуть его, но он слишком тяжелый, слишком сильный. Под кончиками пальцев чувствуются мышцы — мы с Линдси выяснили, что в средней школе он играл в лакросс, — и тонкий слой жира над ними. Он налегает на меня всем телом, и мне нечем дышать. Я расплющена под ним, его бедра втиснулись между моих ног, теплый, толстый и тяжелый живот прилип к моему. Я сжимаю губы, мотаю головой и бормочу:

— Нет… не здесь.

На самом деле я собиралась сказать: «Нет. Не здесь. И вообще нигде». Я собиралась сказать: «Хватит».

Он тяжело дышит и не сводит глаз с моих губ. У кромки его волос повисла бисеринка пота, и я слежу, как она прокладывает себе путь по лбу и ниже, повисая на кончике носа. Наконец он отстраняется, потирает челюсть ладонью и кивает.

В тот же миг я вскакиваю и одергиваю юбку, чтобы он не видел, как дрожат мои руки.

— Ты права, — медленно произносит он и встряхивает головой, как будто пытается проснуться. — Ты права.

Сделав несколько шагов назад, он встает спиной ко мне. Секунду мы просто молчим. У меня в голове нет ни единой мысли. Он всего в нескольких футах от меня, но выглядит безнадежно, невозможно далеким, словно точка на горизонте, силуэт среди метели.

— Саманта? — Наконец он снова поворачивается ко мне, протирая глаза и вздыхая, как будто я утомила его. — Послушай, то, что случилось… вряд ли тебе нужно объяснять, что это больше никого не касается.

Он улыбается, но не своей обычной непринужденной улыбкой. В ней нет ни капли веселья.

— Это важно, Саманта. Понимаешь? — Он снова вздыхает. — Все мы совершаем ошибки…

Умолкнув, он наблюдает за мной.

— Ошибки, — отзываюсь я.

Слово с глухим стуком перекатывается в мыслях. Кто, по его мнению, совершил ошибку: я или он? Ошибка, ошибка, ошибка. Какое странное, жгучее слово.

Рот, глаза, нос мистера Даймлера — все его лицо словно складывается в незнакомый узор, как на картине Пикассо.

— Мне нужно быть уверенным, что на тебя можно положиться.

— Конечно можно, — слышу я собственный голос.

Учитель с облегчением смотрит на меня, как будто хочет погладить по головке и назвать хорошей девочкой. И медлю еще немного. Может, он поцелует или обнимет меня? Неужели я должна просто уйти, собрать свои вещи и отчалить, словно ничего не произошло? Но он только моргает и наконец говорит:

— Ты опоздаешь на обед.

Итак, он отпустил меня. Я хватаю сумку и исчезаю.

Едва очутившись в коридоре, я прислоняюсь к стене, радуясь твердой опоре. Что-то вскипает внутри, и я не представляю, как мне себя вести — прыгать вверх-вниз, смеяться или визжать. К счастью, в коридоре никого нет. Все уже в столовой.

Я достаю телефон, чтобы написать Линдси, но вспоминаю, что мы поссорились. Эсэмэски с вопросом о вечеринке у Кента нет. Наверное, она все еще злится. А с Элоди я тоже поссорилась? Я вспоминаю, что наплела в машине, и мне становится дурно.

Может, послать эсэмэску Элли? Уж она-то не обижена на меня. Я долго размышляю, какой текст сочинить. «Я целовалась с мистером Даймлером» звучит как-то странно, но если я напишу «Эван», она не поймет, о ком речь. «Эван Даймлер» — тоже не то, и к тому же мы не просто целовались. Он лежал на мне.

В конце концов я бросаю телефон в сумку, так ничего и не придумав. Подожду, пока не помирюсь с подругами и не расскажу им лично. Так будет проще. Легче представить все в выгодном свете, к тому же я увижу их лица. Представляю, как Линдси обзавидуется! Только ради этого стоило немного потерпеть. Я мажу подбородок консилером, чтобы скрыть красные точки от щетины мистера Даймлера, и отправляюсь обедать.

Не суди о книге по ее солдатским ботинкам с обитыми железом носами

Когда через десять минут я врываюсь в столовую, наш обычный столик пуст. Становится ясно, что меня официально и намеренно бросили.

Долю секунды за мной наблюдают десятки любопытных глаз. Я невольно подношу руку к лицу, внезапно испугавшись, что все заметят красноту на моем подбородке и поймут, чем я занималась, и ныряю обратно в коридор.

Мне надо побыть одной, все хорошенько обдумать. Я иду в туалет, но из его дверей вылетают две десятиклассницы, хихикая и держась за руки (Линдси называет таких гадкими парочками, потому что они всегда ходят по двое и ведут себя просто отвратительно). Во время обеда в туалете всегда полно народу — каждой нужно подкрасить губы блеском, пожаловаться на лишний вес, пообещать засунуть пальцы в рот в одной из кабинок. Мне сейчас только потока глупостей не хватает.

Я устремляюсь в старый туалет в дальнем конце научного крыла. Им почти никто не пользуется, потому что в прошлом году между лабораториями построили новый, который не засоряется каждый божий день. Чем дальше я от столовой, тем тише рев голосов, он постепенно превращается в шум далекого океана. С каждым шагом я успокаиваюсь. Мои каблуки выбивают размеренный ритм по плиткам пола.

В научном крыле пусто, как и ожидалось, привычно пахнет хлоркой и серой. Но сегодня к ним примешивается запах дыма и нотка чего-то землистого и едкого. Я толкаю дверь туалета; мгновение ничего не происходит. Я толкаю сильнее, раздается скрежет; я налегаю плечом, и наконец дверь распахивается, увлекая меня за собой. Я ударяюсь коленом о стул, который подпирал дверную ручку, и ногу пронзает боль. В туалете запах намного сильнее.