Запретные удовольствия - Юкио Мисима

– Теперь, если тебя беспокоит что-то, о чем ты не можешь никому рассказать, какие-то сексуальные проблемы, пожалуйста, поделись со мной. Это в порядке вещей. Я ничего не скажу Ясуко. Но если все будет продолжаться, как идет сейчас, случится что-то ужасное.

После этих слов, сказанных еще до известия о беременности Ясуко, Юити стал считать свою мать провидицей. Каждый дом при определенных обстоятельствах может быть несчастным. Попутный ветер, который надувает паруса и помогает кораблю бороздить морские просторы, в основе своей ничем не отличается от ужасного штормового ветра, который ведет к погибели. Дом и семья продвигаются вперед, преодолевая все беды, словно движимые попутным ветром. В уголке портретов столь многих знаменитых семейств рука несчастья оставила свой отпечаток, словно подпись.

«В этом отношении мое семейство, по-видимому, входит в разряд здоровых семей», – думал Юити, когда пребывал в оптимистическом настроении.

Управление состоянием семейства Минами было передано в руки Юити. Его мать, которая даже в жутких снах не подозревала, что Сунсукэ подарил им пятьсот тысяч йен, стыдилась приданого, полученного за Ясуко. Откуда ей было знать, что ни единого сэна[56]из их трехсот пятидесяти тысяч иен не было тронуто! У Юити был приятель по средней школе, который работал в банке. Двести тысяч иен из денег Сунсукэ, которые Юити вручил ему для не вполне законных ссуд, приносили доход в двенадцать тысяч иен в месяц. В то время опасности в подобных инвестициях не было никакой.

Одна из школьных подруг Ясуко стала матерью совсем в юном возрасте в прошлом году, но потеряла ребенка, заболевшего полиомиелитом. Когда она рассказала об этом Юити, то увидела в красивых темных глазах мужа насмешку, они словно говорили: «Вот видишь! Видишь!»

Как часто несчастье одних оборачивается счастьем для других! В горячей голове Ясуко зародилось подозрение, что ничто не утешает её мужа так, как несчастье. Размышления Юити о счастье были совсем бессистемными. Он не верил в так называемое прочное счастье, – казалось, в душе он тайно боялся этого, его охватывал ужас.

Однажды они отправились за покупками в универмаг отца Ясуко, где надолго застряли в отделе детских колясок на четвертом этаже. Раздосадованный Юити решил поторопить жену, настойчиво подталкивая её к выходу, на что она из упрямства не обращала внимания. Он сделал вид, что не заметил гневного взгляда, который бросила ему Ясуко. В автобусе по пути домой она сюсюкалась с младенцем, который любовно тянулся к ней с соседнего сиденья.

– Дети такие милые, правда? – сказала Ясуко Юити, кокетливо склоняя голову к его плечу, когда мамаша с ребенком вышла.

– Что за чушь? Ты слишком сентиментальна.

Ясуко снова замкнулась в себе. Слезы застыли у неё в глазах. Любой другой нашел бы естественным поддразнить её по поводу такого раннего проявления материнской любви, но Юити этого не сделал.

Однажды вечером у Ясуко случился приступ ужасной головной боли, отчего ей пришлось лечь в постель. Юити остался дома. Она чувствовала подступающую тошноту, сердце учащенно билось. Пока они ждали врача, Киё прикладывала холодные компрессы к животу больной. Мать Юити пришла успокоить сына словами:

– Не волнуйся. Когда я носила тебя, меня по утрам ужасно тошнило. Со мной тогда происходили странные вещи: когда мы открывали бутылку вина, мне вдруг страшно хотелось съесть пробку. Мне она казалась похожей на гриб.

Было почти десять часов, когда врач закончил осмотр, и Юити остался с Ясуко наедине. Кровь оживила её мертвенно-бледные щёки, и от этого она стала выглядеть свежее обычного, а её белые плечи, томно выпростанные из-под стеганого одеяла, были очаровательны в отбрасывающем тени свете лампы.

– Когда я думаю, что страдаю ради нашего ребенка, мне все нипочем, – сказала она, подняв руку ко лбу Юити и играя прядью его волос.

Юити позволил ей это. В нём неожиданно зародилась какая-то жестокая нежность, и его губы вдруг прижались к всё еще пылающим губам Ясуко. Тоном, который заставил бы любую женщину признаться, независимо от её на то желания, он спросил:

– Ты действительно хочешь этого ребенка, правда? Однако согласись, еще несколько рановато для выражения материнской любви. Если ты хочешь мне что-то сказать, давай говори.

Усталые, полные боли глаза Ясуко наполнились слезами. Ничто так не трогает мужчину, как женские беспричинные слезы, сопровождаемые какими-нибудь признаниями.

– Если у нас будет ребенок, – заговорила Ясуко несколько нерешительно, – если у нас все-таки будет ребенок, я не думаю, что ты меня бросишь.

Именно тогда Юити пришёл к мысли об аборте.

Публика с удивлением смотрела на помолодевшего Сунсукэ, вернувшегося к своим прежним привычкам одеваться как денди. Если копнуть глубже, произведения Сунсукэ последних лет выглядели обновленными, то есть приобрели некую свежесть. Но это была не та свежесть, что появляется в закатные годы выдающегося художника, а перезрелая свежесть чего-то болезненного, что продолжает расти, но никогда не повзрослеет. Он не мог помолодеть в прямом смысле этого слова. Если бы смог, для него это было бы равносильно смерти. Он абсолютно не обладал жаждой жизни, и полное отсутствие у него эстетического чувства, по-видимому, было причиной его манеры одеваться. Гармония между эстетикой художественного произведения и вкусом в повседневной жизни – вот к чему обычно призывают в нашей стране. Эта чепуха, которой самозабвенно предавался Сунсукэ, заставила публику, не подозревающую о влиянии морали заведения «У Руди», питать некие подозрения относительно того, в здравом ли уме старик.

В его речах и поведении, которые были прежде далеки от юмора, казалось, появлялась какая-то фальшивая легкость, точнее, легкая фальшивость. Его возложенные на себя муки возрождения были радостно встречены читателями. Его произведения были постоянно востребованы. Молва о странной новизне его психологического состояния подстегнула продажи. Ни один даже самый проницательный критик или даже друг, благословенный способностью проникать в суть вещей, не смогли бы разглядеть настоящую причину преображения Сунсукэ. Причина была проста. Сунсукэ овладела одна идея.

Тем летним днем, когда он увидел юношу, появившегося из пены на пляже, в его уме зародилась и поселилась идея. Чтобы излечить болезнь жизни, он придаст ей железное здоровье смерти. Именно о такой идеальной выразительности в художественных произведениях всегда мечтал Сунсукэ.

Он считал, что в художественных произведениях имеется двойственная возможность существования. Точно так же, как из древнего семени лотоса вырастает цветок, когда его выкопают и пересадят, произведение искусства, которое, как считается, имеет бессмертную жизнь, может снова ожить в сердцах людей всех времен и народов. Когда человек прикасается к произведению древности, будь то искусство в пространстве или во времени, его жизнь пленяется пространством и временем произведения и отказывается от другого существования. Человек живет иной жизнью. Однако внутреннее время, которое он потратил на это в своей другой жизни, уже отмерено, уже установлено. Это то, что мы называем формой.