Катилинарии. Пеплум. Топливо - Амели Нотомб

– Я никогда так не думала, никогда! Вы впервые в жизни подсказали мне эту мысль.

– Трудно в это поверить.

– Вспомните. Я вам только что говорила: «Оставьте мои книги в покое из уважения к тому, что бесследно исчезло».

– Это была фигура речи.

– Ладно. В любом случае, если бы мои книги были в Главном Хранилище, вы бы об этом знали. Вы человек образованный.

– Не уверен. Литературу конца прошлого тысячелетия я знаю хуже всего. Доказательство тому Жубер, о котором вы только что говорили и имени которого я никогда не слышал. Мой конек – древнеримские авторы.

– В таком случае идемте в Главное Хранилище! И если мои книги там, вы сможете их прочесть.

– Зачем? Чтобы постичь секреты вашей души? Сожалею, ваша душа мне не интересна.

– Затем, чтобы вы перестали ругать мои книги.

– Как вы наивны! Похоже, вы вбили себе в голову, что ваши писания меня очаруют.

– Я бы предпочла, чтобы вы поносили их хотя бы со знанием дела.

– Зря вы это затеваете. Если я прочту ваши книжки, они утратят для меня свою единственную привлекательность: тайну.

– Так уважайте эту тайну и прекратите их поносить. Поймите наконец, что мне это неприятно.

– Ваши чувства меня не касаются.

– А почему мне нельзя пойти в хранилище? Кому это помешает?

– Мы не хотим, чтобы вы узнали о том, что произошло за последние шесть веков. Названия некоторых романов могли бы вам на это указать.

– Представляю себе серию, вдохновленную «Последними днями Помпей»: «Последние дни Брюсселя», «Последние дни Токио», «Последние дни Мобёжа» и так далее.

– Славно звучит.

– Давайте заключим договор. Клянусь, что не буду заглядывать дальше двухтысячного года.

– Почему? Вы собирались так скоро покончить со своей блестящей писательской карьерой?

– Ничего такого я в жизни не собиралась делать. Но по вашим недомолвкам можно понять, что начиная с двадцать первого века происходило нечто такое, о чем я не должна знать.

– Так и есть.

– Ну так завяжите мне глаза и дайте посмотреть только между 1992 и 2000 годами…

– Невозможно. Книги расставлены в алфавитном, а не в хронологическом порядке.

– В таком случае, если мои книги сохранились, они где-то после Нострадамуса или, скорее, после Ноткера Заики[19].

– Ваше счастье, что от нелепостей еще никто не умирал.

– К вашему сведению, от шутки пока тоже никто не умер. Не стоит об этом: завяжите мне глаза и дайте посмотреть то, что сразу за Нострадамусом или, может быть, Ноткером Заикой.

– Нет. В двадцать четвертом веке был еще писатель по фамилии Нотмор, я не хочу, чтобы вы видели названия его книг.

– Нотмор? Это псевдоним, я полагаю?

– От вас ничего не скроешь.

– И что же такого страшного написал этот Нотмор?

– Двадцать четвертый век вас не касается.

– Извините: как вы сами сказали, я несу коллективную ответственность за века, которые следовали за моим. Поэтому, чтобы я могла глубже проникнуться чувством стыда, вы должны поближе познакомить меня с этим будущим, которое для вас является прошлым.

– Вам достаточно знать, что оно было страшным.

– Напрасно вы меня щадите.

– Дело не в этом. Вас следует держать в изоляции.

– Почему?

– Таково решение Тирана.

– Дурак он, ваш Тиран. Если я больше не вернусь в свое время, почему бы мне все не рассказать?

– Таково решение Тирана.

– Когда ваш Тиран отдает нелепые приказы, вы повинуетесь?

– В приказах Тирана всегда есть какой-то смысл.

– Редкостная покорность! Полоскание мозгов в двадцать шестом веке, судя по всему, достигло наивысшего расцвета.

– Никто мне мозги не полоскал.

– Значит, дело обстоит еще хуже.

– В наш век наконец все осознали то, что в ваше время отрицали: быть верховным властителем ужасно. Тот, кто соглашается на этот пост, жертвует собой во имя общего блага. Поэтому мы питаем к нему безграничное уважение.

– Даже когда его указы противоречат логике?

– Неважно. Власть должна быть – это жизненная необходимость. Мы бы больше навредили нашему делу, ослушавшись приказа свыше, чем подчиняясь приказу, который нам непонятен.

– То, что вы говорите, очень опасно.

– А поступать иначе еще опаснее. Нам пришлось пожинать плоды вашей демократии, и мы знаем, что говорим.

– Хотела бы я встретиться с вашим Тираном. Мне бы ему пару слов сказать.

– Вы думаете, что с Тираном можно запросто увидеться?

– Понятия не имею. Возможно, ему было бы интересно поговорить с кем-нибудь из прошлого. Если бы мне в двадцатом веке предложили поговорить с кем-нибудь из четырнадцатого, я была бы в восторге.

– Но Тиран очень занят.

– По-моему, большая наглость с вашей стороны принимать решения вместо него.

– Я не принимаю решений вместо него!

– Еще как принимаете. Вы только что объявили, что ему некогда со мной встречаться, даже не спросив его мнения. Какое неуважение к тому, кто жертвует собой ради вас!

– Позволить ему терять время на нелепую особу вроде вас – вот что было бы неуважением.

– Вы не правы, Цельсий. Я подам на вас в суд. И объясню Тирану, что держать меня под надзором бесполезно, а у вас есть дела поважнее.

– То, что у меня есть дела поважнее, само собой разумеется. Но как вы сможете доказать, что держать вас под надзором бесполезно?

– Я неопасна.

– Докажите это.

– Вам не кажется, что я похожа на человека с благими намерениями?

– Нет.

– Я неопасна, потому что у меня нет ни малейшей возможности принести вред.

– Это еще вопрос.

– Что значит – вопрос? У меня нет ничего, чем я могла бы навредить.

– Вредители всегда найдут способ навредить.

– Но я не вредитель. Вы разговариваете со мной, как с террористкой.

– Я говорю с вами, как с человеком, владеющим словом.

– Вы меня переоцениваете. Наоборот, это слово всегда владело мной.

– И тем не менее вы только что показали свое умение.