Запретное видео доктора Сеймура - Тим Лотт

Конца молодости?

На самом деле, подозреваю, с молодостью он спокойно распрощался задолго до этого. Конец… романтических отношений, может быть. Не в смысле секса. Это не было связано с нашей семейной жизнью. Речь о… жизненной романтике, вот, наверное, о чем он горевал. Об идеалах. О неких потенциальных возможностях — да, возможностях. Жизнь шла… или проходила, а Алекс чувствовал себя все более беспомощным перед лицом… чего? Обстоятельств. Обстоятельства делаются такими непреодолимыми, когда становишься старше. Они так ограничивают. Так принижают. Наверное, потому он и связался с Шерри Томас. Возможно, поэтому он и стал за нами следить. Чтобы ударить по этой… слепой неотвратимости. В чем-то его можно понять. Я сама испытывала нечто подобное. Надо полагать, это нечто общечеловеческое.

Он вообще был верным мужем?

Такт — не самая сильная ваша сторона, верно? Даже после всего, что я пережила?

Простите, если я проявил бестактность. Вы просили меня постараться выявить правду. Этим я и пытаюсь заняться.

Я знаю. Просто это причиняет мне боль. Все это очень болезненно.

Хотите, поговорим на другую тему?

Нет. Нет, все в порядке. Был ли он верен мне? Ну, была, конечно, история с этой женщиной из больницы, но в остальном — да. Всегда. Я в этом уверена.

Женщина из больницы — это Памела Джил? Памела. Его секретарь.

Да.

Вы поверили ему, когда он сказал, что у него ничего с ней не было?

Поверила. Я уже отмечала, что он был человеком высоких моральных принципов. Это звучит странно, с учетом всего, что он натворил, но это так. Потом это его христианство. Он был католиком — не истовым, а либеральным, без публичности, без соблюдения ритуалов. Его вера — или, скорее, то, что от нее осталось, — имела для него большое значение, хотя он никогда не навязывал ее окружающим, да и со мной говорил об этом очень редко. Такой он был скромный. Весь в себе. Поэтому, когда он сказал мне, что поцеловал ее на той вечеринке…

Вечеринке?

В честь двадцатилетия «Гринсайда» — клиники, которую он открыл со своим братом, Тоби. Это было в марте прошлого года.

Вы там были?

Я не смогла пойти. Полли все время просыпалась и требовала молока. От бутылочки отказывалась. Так или иначе, я поверила ему, когда он сказал, что дальше поцелуя дело не пошло. Я так же поверила ему, когда он сказал, что после этого… как мы это назовем? Легкий флирт? В общем, потом она стала ревнива и слезлива, и все это на работе. Ему пришлось уволить ее.

Значит, после того, как он уволил Памелу Джил, она…

Она стала ему угрожать. Что привело к обострению ситуации в целом.

А когда Алексу стукнуло пятьдесят?

Годом раньше, сразу после того, как я поняла, что беременна.

Значит, тогда-то вам стало ясно, что с ним не все в порядке.

Я же говорила: подозреваю, что все это начало разворачиваться задолго до того — если мы все еще ищем «начало». Не то чтобы какие-то симптомы были очевидны. Ничего такого заметного или драматичного. У нас были свои семейные проблемы. Как и у всех. Гай и Виктория входили в сложный возраст — тринадцать и четырнадцать соответственно, — когда ситуация достигла точки кипения. Ну а с рождением Полли…

Ей сейчас сколько — полтора года?

Год и семь с половиной. Ее рождение прибавило стресса. Полли была непростым младенцем, и первые полгода она поднимала нас по три-четыре раза за ночь. Мы оба устали. Алекс находился под все возрастающим давлением на работе.

Что это было за давление?

Наверное, «давление» — не то слово. Однако он, безусловно, испытывал некоторое разочарование. Он не слишком распространялся на этот счет, но я чувствовала. Я думаю, в карьере каждого терапевта есть определенная стадия, когда он понимает, что ему не к чему больше стремиться. Те же жалобы, те же диагнозы, день за днем. Алекс был человек умный. Любознательный, пытливый. Потом было некое… как бы сказать… Наверное, «отвращение» — слишком сильное слово. Многие пациенты докучали ему. Ведь «Гринсайд» — это клиника в бедном районе, и он видел множество отчаявшихся людей. Именно потому он и открыл ее — чтобы помочь этим людям. Но с годами все меньше чувствовал в себе способность помочь им чем-то большим, чем шаблонные рецепты и направления. Его возмущало, что люди видят в нем скорее автослесаря, чем целителя. Потом, его утомлял нескончаемый поток тунеядцев, которым нужен только больничный. Они не слушали его советов и совершенно наплевательски относились к своему здоровью. Это было так: «Я болею, поправьте-ка меня». Они воспринимали себя скорее как клиенты, нежели пациенты. Даже на простую вежливость с ними рассчитывать не приходилось, не говоря уж о благодарности.

Он ждал благодарности?

Он, конечно же, стал бы это отрицать, но я думаю, что ждал.

И его мучило, что благодарности не видно?

Алекса много что мучило. В нем всегда было что-то от мученика. Ведь страдания имеют некую эмоциональную ценность, верно?

Я полагаю, они дают ощущение непререкаемой правоты.

Может быть, я к нему несправедлива. Он был очень милым. Я думаю, он предполагал в себе достаточно благородства, чтобы работать терапевтом просто так, не ожидая благодарности, но я также думаю, что он представлял себе, будто, «делая добро», будет получать более ощутимую отдачу, нежели оказалось, — особенно принимая во внимание доход, от которого он вынужден был отказаться, чтобы оставаться в системе государственного здравоохранения. Он надеялся на отдачу в виде благодарности или доброго отношения. Да. Но не получил ни того ни другого. На самом деле он, наверное, даже раздражал пациентов своим профессиональным знанием и достоинством. Они не любили его, потому что нуждались в нем. Так или иначе, некоторые из идеалов, которым он следовал вначале, подверглись эрозии времени. Кроме того, был еще вопрос его статуса. Я думаю, это тоже его беспокоило.

В каком отношении?

Это связано с тем, о чем я уже говорила. Люди, с которыми он учился, зарабатывали в три-четыре раза больше, чем он. Мы не могли позволить себе отдать детей в частную школу. Дом обветшал. Все стоило огромных усилий.

А в ваших глазах его статус был занижен?

[Саманта Сеймур игнорирует этот вопрос]

За последние двадцать лет уважение к профессии врача в целом как-то повыветрилось. Когда Алекс был ребенком, местный врач был подобен богу: все смотрели на него снизу вверх. Может быть, это ему и было нужно.

Вы полагаете, он потому и стал доктором?

Как знать? Он часто рассказывал мне одну историю. А ему рассказывала его мама. В общем, у него вроде как было любимое домашнее животное — я сейчас уже не припомню, кошка или собака. В общем, любимец заболел, и очень сильно. Мама отнесла его к ветеринару, где ей сказали, что он сдохнет. У него было что-то с головой, опухоль, кажется. Но Алекс — так говорила его мама — вбил себе в голову, что сам поможет зверьку. Он часами сидел возле него, гладил по голове, разговаривал с ним, чесал ему спинку, ласкал его. И знаете что?