Паранойя - Виктор Мартинович

Гоголь. Мы включаем свет на маленькой кухоньке, состоящей, кажется, из одного окна, но мы не трогаем уродливую люстру с желтым плафоном, пауком свисающую с потолка и так и норовящую цапнуть за ладони, когда потягиваешься, кряхтя, — нет, мы включаем маленький ночничок в давно не работающей вытяжке. И он подбитым, но добрым глазом прорезает тьму, и сразу хочется придвинуться ближе друг к другу, потому что на двоих этого света не хватит, только на одного Лизаветанатолия. Давай, теперь твоя очередь.

Лиса. И сразу же становится понятно, что основной частью этой кухни, главной ее мебелью, является окно, через которое открывается вид.

Гоголь. Да никакого вида. Темно слишком.

Лиса. Вид на детскую площадку, такую беспомощную, на дворик перед крохотной патриархальной баней, которую, кажется, до сих пор топят дровами. А мы возвышаемся над всем этим, как маяк, освещающий бушующий океан зелени желтым глазом давно задохнувшейся вытяжки. Мы — на капитанском мостике, в пункте управления полетами, мы — диспетчеры мира, зажги свечу.

Гоголь. Ну вот, и зачем мне писать после всего этого?

(Разжигание свечи переходит в какую–то возню

с причмокиваниями, и объекты оказываются

на микрофоне 1, занимаясь с…ксом.

После этого, сделав несколько малопонятных

замечаний о характере полученных ощущений,

не относящихся к полю интересов Пятого отдела,

они обсуждают некоего человека.)

Гоголь. Скажи. Я очень не хотел заговаривать об этом. Я даже не уверен, что мне следует это начинать сейчас. Но тем не менее. Скажи. Не говорила ли ты с ним? Ты. Ты обещала, помнишь? Что ты поговоришь с ним. Что это, возможно, снимет проблему. Так вот.

Лиса. Милый. Не надо. Не надо пускать его в нашу постель. Не надо.

Гоголь. Я все понимаю, Лиза. Все понимаю. Ты не говорила?

(Лиса издает не поддающийся воспроизведению

в буквах звук.)

Гоголь. Скажи. Скажи, почему каждый раз, когда мы заговариваем о нем, ты меняешься в лице?

Лиса. Мне это очень неприятно.

Гоголь. Милая, почему именно так? Ты не так меняешься, будто он тебе неприятен.

Лиса. Ну а что ты хочешь? Ну ты сам подумай?

Гоголь. Скажи. Ты любишь его?

Лиса. Я не знаю, что ответить тебе на этот вопрос. Тебе. Здесь.

Гоголь. Скажи.

Лиса. Можно я не буду?

Гоголь. Это так просто: ответить «нет». Милая Лиза. Это так просто! Почему ты не скажешь «нет»? А?

(Некоторое время в мониторах происходит молчание.

Потом шаги Гоголя слышны на микрофоне 3 (кухня).

Через 10 минут Лиса приходит на микрофон 3,

и беседа возобновляется.)

Лиса. Что ты делаешь?

Гоголь. Никогда не задумывалась, зачем здесь при трех коробках спичек лежит этот башмак, эта… Пепельница, наверное?

Лиса. Это скорее ваза.

Гоголь. Этот башмак–ваза, полный перегоревших спичек? Не задумывалась? Я тебе скажу. Потому что хозяйка квартиры очень запасливая. Понимаешь, вот горит у нее одна горелка на плите, а ей нужно зажечь другую. Она не возьмет новую спичку. Она достанет из этой свалки уже перегоревшую. Она ее подожжет от огня. Вот так. Посмотрит немного на пламя. Потом включит газ на второй горелке и — вуаля! И экономия, и огонь.

Лиса. Ну и к чему все это?

Гоголь. К тому, милая Елизавета, что спички лежат. Про запас. А им бы очень хотелось гореть. Или быть выкинутыми. А их держат в какой–то пепельнице. Или вазе.

Лиса. Любовь — очень сложное слово.

Гоголь. «Нет» — очень простое слово. Всего три буквы. Три.

После этого на микрофоне 2 хлопнула дверь — кто–то из них ушел. Через 20 минут ушел кто–то второй, и больше аудиоактивности на объекте не наблюдалось.