Теория и практика расставаний - Григорий Каковкин

– Я продам вам, Толя, этот самолет. – Потом поправилась: – Мы с Федором продадим. Сколько вы за него хотите?

– Ну, миллион или полтора миллиона долларов.

– Миллион? Или полтора? – четким вопросом поставила деловую точку в разговоре Татьяна Ульянова, будто речь шла о пучке редиски.

– Полтора.

– Хорошо, – ответила Татьяна. – Полтора миллиона долларов, а остальное – наше. Сколько бы ни было. Так пойдет?

– Все должно быть честно, – с сомнением в возможности семьи Ульяновых сказал Трунов.

– Абсолютно, – согласилась Татьяна.

Федор ничего не понимал, откуда деньги, кто купит, что она придумала, но вставил для порядка:

– Ты нас знаешь. Мы – вот.

– Не процент, а то, что сверху вашей цены, мы возьмем себе, – уточнила Таня Ульянова.

– Самолет перегоним в Киев, получим украинские документы, а потом (там у нас все договорено) – в любую точку мира, – добавил Трунов. – Только кто купит? Наличные же…

Ночью, уложив на диване пьяного Трунова, Таня рассказала мужу, что недавно переводила текст: предложение британской компании российскому правительству об организации совместного предприятия по авиаперевозкам.

– Эти купят, должны купить, там были цены на Боинги, на Илы и на Ту, я помню, такой самолет стоит миллионов десять – двенадцать…

– Нам хватит на всю жизнь, – посчитав разницу, произнес в романтической темноте Федор.

– Тебе надо будет с Шарко встретиться и поговорить.

– Так он…

– Это ты его просить хотел, а теперь ты ему деньги предлагаешь – это другое.

– В тебе открываются новые грани! Я тебя люблю, Тань! Люблю! – как-то весь воспрял Федор.

Таня испугалась, что сын или Трунов могут проснуться и шепнула:

– Я тоже. Давай спать.

Много после, после того, как они расстались с Федором, после многих месяцев одиночества, после того, как Татьяна переехала к Саше, Ульянова, вспоминая свою жизнь, решила, что «я тоже» – это особая форма любви. Но если ее не называть любовью, то у нее до Васильева никогда любви и не было.

В тут ночь она уснула в блаженном спокойствии, как пес возле своего хозяина.

На другой день Ульяновы составили витиеватое предложение для британской компании, как на тот момент понимали: вдвоем писали по-русски, она перевела – хотим, предлагаем, с большой скидкой, осмотр на месте, в общем, словно автомобиль продают. Федор оделся так, как ходил на работу в горком партии: костюм, галстук с широким узлом, и на «Волге» вдвоем подъехали к офису на Стромынке. Но с ними разговаривать не стали, взяли письмо, зарегистрировали и – ждите. Федора Ульянова это раззадорило, разозлило, на обратном пути домой, сидя за рулем, он проклинал буржуев, иностранцев и капитализм, а все же через эту злость втянулся и стал заниматься поиском покупателей всерьез.

Продать самолет оказалось действительно непросто: русским это было не нужно (деньги тогда делались на тряпках и компьютерах), иностранцы всего боялись. Вскоре Трунов вернулся в Ульяновск, его обещали держать в курсе происходящих событий, и только через три месяца «на самолет» выстроилась цепочка посредников от продавца до покупателя. Был в ней и бывший секретарь Московского горкома партии, а теперь парламентарий Дмитрий Рустамович Шарко.

Он собрал всех участвующих в сделке в ресторане, в отдельном зале, чтобы еще раз все обговорить. Участники зыбкой цепочки боялись, что первый, кто окажется с чемоданами долларов в руках, соблазнится и бесследно исчезнет на бескрайних просторах великой родины. Хотя с пятьюдесятью килограммами далеко не убежишь, но если это вес пяти миллионов долларов сотенными купюрами, то у кого-то могут возникнуть невиданные прежде силы. Обо всем этом обстоятельно рассказал Шарко. Обозначив долю каждого, он неожиданно поставил вопрос о гарантиях. Федор Ульянов сказал, что полных гарантий быть не может, но, если это произойдет, каждый должен знать, что его жизнь после этого недорого стоит.

– Пугать, Федор Матвеевич, не будем никого, не надо это. Мы все не дети, понимаем, о каких деньгах идет речь. Каждый этап проплачивается отдельно. Самолет в Киеве – там могут быть проблемы?

– Там не может быть проблем! – горячо вступился Трунов. – Там проблем нет! Но самолет взлетит только тогда, когда у нас в руках будет наша часть, иначе… сами понимаете.

– Толя, Анатолий Васильевич, но если самолет не окажется в тот же день в конечной точке, в Аммане, то… чем будете отвечать? Самолета – нет, договора – нет, деньги – уже у вас? Мы здесь, в Москве, я что должен делать? Тут нам наши друзья-арабы глотки перережут? Как быть?!

Когда несколько раз по кругу проговорили все этапы сделки, участники почувствовали, что Шарко, представлявший неизвестных покупателей из Иордании, что-то особое имеет в виду, но не хочет сразу раскрывать карты. Разговоры же о честности, доверии, о том, что все друг друга знают по многу лет, имели ограниченный успех. Все понимали ответственность момента. К коньяку, закуске на столе даже не притронулись. Хотелось пить, и воду дозаказали.

– У меня есть предложение. Очень простое, – сказал Шарко, решив, что время настало. – Я знаю, так делают – не удивляйтесь. Вся сделка займет от трех до пяти дней.

– Максимум три, – вставил Трунов.

– Мы этого не знаем. Гарантий нет. Все может произойти, исключать ничего нельзя, могут быть чисто технические сбои.

– Скажем, нелетная погода, – поддержал Ульянов.

– В том числе. Поэтому я предлагаю, чтобы мы все отправили наших жен с детьми в санаторий на неделю – пусть отдыхают. Есть санаторий Управления делами, там все по высшему разряду, пусть гуляют, дышат свежим воздухом, но за территорию не выходят. Там будут люди – они будут следить за этим.

Повисла долгая, густая мужская тишина.

– Трехразовое питание, аттракционы… им можете вообще ничего не говорить. Главное, чтоб ни под какими предлогами не покидали…

– А если что-то не так пойдет? – спросил Ульянов.

– Мы поймем, почему не так, что не так, но тут «не так» быть не должно. Мы все заинтересованы и гарантированы в этом случае.

– Семью в заложники…

– Если вам так нравится говорить – что ж! Но это реальные гарантии. Деньги большие, так не бывает, чтобы…

– А школа? Они же у меня в школе учатся?

– Заболеют… каникулы еще одни…

Ульянов не представлял, как сказать Татьяне, что ей с ребенком надо ехать куда-то в Подмосковье и быть добровольной заложницей, так сказать, гарантом сделки. Она, конечно, была в курсе всего, что происходило, но не смогла бы и представить такого поворота – они с сыном будут под охраной шарковских головорезов. А произойти может действительно все. Он сам никогда не видел такого количества долларов и не предполагал, даже подробно заглядывая сам в себя, что с ним станет, когда огромные деньги достанутся ему, а что может произойти с другими людьми, которых он даже не знает. Это был аргумент. Может, кто-то захочет избавиться от жены и детей и убежать в новую жизнь одному или с любовницей? Размышляя, Ульянов понимал, что только Шарко ничем не рискует: он – депутат, люди – его, санаторий – его. Все как будто согласились и долго стояли-курили перед рестораном, возле своих машин, покачиваясь, как подпиленные деревья. На следующий день надо было дать ответ, и тогда ему скажут, куда и когда «ехать заселяться».