Один из лучших дней (сборник) - Яна Жемойтелите

Аня кивнула, но тотчас же ей стало стыдно за свое сокровенное.

– Тебе кажется, что тебя никто не понимает. – Он угадал замечательно. – Сейчас очень легко ошибиться, когда вдруг появится новый для тебя человек, интересный просто как всякий новый человек…

– Нет-нет, совсем не то. Нет. Вот если человек… – она сама употребила это усредненное слово, – если человек не замечает меня, а на самом деле я рядом!

Цукерман помолчал.

– Анечка, я читал твое сочинение…

При чем тут сочинение? Неужели он тоже скажет: «Учиться, учиться, учиться?»

– Если человек не обращает на тебя внимания, значит, тебе самой придется измениться. А ты меняешься каждый день, взрослеешь. – Цукерман как будто торопился высказать не очень приятные вещи. – Пройдет время, и он увидит тебя новую, удивится перемене в тебе. А может, ты сама к тому времени разберешься, что не стоит он твоего внимания…

Ну а пока-то что ей с собой поделать? Она ведь уже и губы красила, а ножки-то оставались тоненькие, совсем девчоночьи. Что ей с ножками делать?

Изнанка жизни в подъездах и на заборах была исписана похабщиной вперемешку с «I love you». Фасад же пестрел словами: «Учиться, учиться, учиться» наряду с «Да здравствует» и «Слава КПСС». В школе у расписания в стенку были вколочены деревянные буквы: «Политическая учеба». Физрук за неимением места прямо на буквы прикнопил плакат: «Все на лыжы» – через жирное «ы». Плакат провисел два дня, пока Вероника не указала на ошибку. Когда же плакат сняли, обнаружилось, что в слове «учеба» пропала буква «ч». Возможно, ее не было уже давно, но в антисоветском акте почему-то стали подозревать Вулича. Дело замяли только потому, что словосочетание неудобно было произносить вслух, да и прямых доказательств против Вулича не было.

Зато грамотностью отличился Макаров, написав знаменитое сочинение: «Мы, молодое поколение Страны Советов, не видели пожара войны, не слышали свиста пуль, разрыва снарядов…» Вероника сказала, что сочинение очень глубокое.

Зима сдавать позиции не спешила. Все верилось, что снег сыплет в последний раз, однако мело, мело, и каждый вторник и пятницу физкультура была на лыжах – на старом кладбище возле самой школы, откуда пионеры таскали в металлолом чугунные кружевные кресты.

На горке Аню подкараулил Вулич – проскользнул на лыжах так близко, что едва не впечатал в оградку… Аня порвала о прутья варежку и уселась в снег. Вулич, описав круг чуть пониже, забрался к ней «елочкой»:

– Ушиблась? Ерунда, ну!

– Дурак! – Аня ответила резко. К счастью, лыжи не пострадали.

Поздно вечером. Возвращаясь домой из булочной, Аня, высунув из дырки в варежке палец (зашить все не собралась), отковыривала корочку хлеба. Крошки во рту, тая, оставляли кисловатый вкус – в тему весеннему снегу, который налипал на подметки.

У подъезда маячил Вулич. Без шапки, в модной куртке на рыжей подкладке, он выглядел по-настоящему взрослым. Снег все сыпал – мокрый. Вероятно, последний этой зимой.

Аня остановилась. Вулич шагнул навстречу:

– Ты знаешь, зачем я тебя жду?

– Прощения просить? – Аня начала язвительно, но Вулич продолжил свое:

– Знаешь, прекрасно знаешь. И зачем я в этот драмкружок хожу, и зачем с твоим Парашиным…

– Вот только Пара… Порошина не трогай, а? – Аня завелась.

Вулич промолчал, переминаясь в талой кашице. На Аню дохнуло табаком – запахом почти запретным, чужим.

– Последнее время я… – Вулич в паузе посмотрел в небо. – Я без тебя жить не могу!

Дальше он говорил еще много каких-то слов, которые обычно говорили в романах прошлого века. Аня смотрела на него, на тихий снег в свете фонарей и думала только, что же это такое делается. Признание – первое в ее жизни. Но от кого? Зачем?

Она замотала головой, как бы желая отогнать дурной сон. Ей хотелось крикнуть, но получилось вяло, глухо, в такт снегу:

– Уходи! Уходи!

Вулич приблизился. Она стояла не шевелясь, дрожа от знакомой уже щекотки. Вулич взял в ладони ее лицо, слегка тронул губами сжатый рот. Поцелуй пришелся немного в нос. Первый поцелуй в ее жизни – холодный, мокрый! Кровь хлынула ей в губы, заставила их раскрыться…

– Уходи! – Она вывернулась, стукнув кулачком Вулича, и побежала домой, перепрыгивая через три ступеньки.

Мамы не было дома. Аня прямо в пальто открыла кран в ванной, терла с мылом лицо, наглоталась пены… Потом разрыдалась, скукожившись на корточках на полу, и плакала, плакала, уткнувшись лицом в коленки. Потому что ее первый поцелуй состоялся. И этого уже никогда переиграть нельзя.

Слезы кончились. Аня все еще на корточках пересчитала плитки кафеля на полу в ванной. Ей захотелось есть. Она спокойно разделась, достала из холодильника продукты, выставила на стол масло подтаять… А почему, собственно, в нее нельзя влюбиться? Детей же от поцелуя не будет – это она знала точно. Чуть погодя тихонечко заточила совесть. Аня доверила дневнику: «Дура я, дура! Я себя презираю. Вот уж чего не ожидала – нет уж, чего угодно и от кого, но тут… Что же мне делать? Зачем же так сразу, зачем? Сколько вопросов я задаю – кому? Все получилось немножко глупо, как у детей. Ладно, пусть меня целуют другие, но я-то никого не целую. Я сохраню свой поцелуй для единственной любви. Неожиданно еще слепились строчки одна к другой: