Сто бед - Эмир Кустурица

– Тогда мы тоже введем такую норму. Ну-ка, крошка, что скажешь насчет работы в ООН?

Амра прошлась перед окном. Ее черная юбка заслонила проникающие снаружи солнечные лучи. Когда захмелевший фриц попытался прикоснуться к ней, она ловко увернулась от его руки и покосилась в мою сторону:

– Вас, балканцев, стандартизация не коснулась!

Этот фриц выражался как настоящий инженер остроумия. А я не сводил глаз с разреза на форменной юбке.

– Эй, – прошептал Цоро, пока Црни уплетал венский шницель с зеленым салатом, – если нас найдут, придется сматывать удочки!

– Не дрейфь, я контролирую ситуацию!

– Твой контроль, – возразил Цоро, указывая подбородком на Амру, – затуманил тебе мозги…

Амра снова присела за наш столик.

– Моя любимая книга, – вдруг поведал я ей, – это «Catcher in the Rye»[30]. Читала Сэлинджера?

– Чего?

– Там рассказывается о взрослении.

(Ясно. Не читала она.)

И вдруг знакомый голос:

– Вы проводница?

– Так точно, – приосанилась Амра.

– Мы везем в Коньиц двоих воров-карманников, и я хочу разместить их в почтовом вагоне. После трепки, которую они получили, парни обоссались, и я подумал, что не слишком хорошо, чтобы это видели дети!

– Здесь нет детей. А что, вид обоссанных воров предназначен для взрослых?

– Вовсе нет, крошка! Просто скажи мне, где почтовый вагон.

– Там, в конце.

– Ух ты! Момчило! А ты что здесь делаешь?

Это был усатый. Тот самый, что сцапал нас на улице Черни Врх.

– Привет, усатый! Вы больше не на Горице?

– Меня повысили! Правда, работы побольше… Зато, спасибо Господу, и деньжат побольше!

Црни первому удалось улизнуть неузнанным и незамеченным, потом драпанул в туалет Цоро.

– А дядя твой где?

– Наверное, еще там, на вокзале… Но он будет в Кардельеве…

– Это как? Остался в Сараеве и будет в Кардельеве? Он что же, может находиться одновременно в двух местах?

– Нет, – вмешалась Амра, провожая полицейского к кабине машинистов, – он имеет в виду, что дядя приедет на своем «мерседесе» и что они там встретятся…

Вернувшись, она схватила меня за руку:

– Иди сюда!

– Куда ты меня ведешь?

– Обожаю местечки, где страшно! А ты?

– Я больше привык к классике…

– Так можно помереть со скуки! У меня лучше всего получилось, когда помер папаша Шкорича!

– В объятиях мужчины женщина может найти защиту от смерти.

Мой внезапный философский маневр провалился. Амра еще крепче прижала меня к себе и стиснула мою руку.

– Почему ты вырываешься? – спросила она.

– У меня никто не умер, – лепетал я дрожащим от возбуждения голосом.

– Тебе понравится…

Амра притащила меня на площадку между двумя вагонами и специальным ключом перекрыла обе двери. Прижавшись спиной к одной из них, она задрала юбку и взглядом пригвоздила меня к другой. Ее бедра слепили меня, точно молнии, ноги были гораздо длиннее, чем могло показаться. Мерное постукивание колес по рельсам создавало привычный ритм. Пока я предавался поэтическим мечтам, она обхватила меня ногой, провела коленом вверх вдоль моего бедра, просунула свой язык мне в ухо…

– Представлю себе, что ты Джеймс Браун…

– Чего?

– Да ничего!

– А покрасивей никого не нашлось? – дрожащим голосом спросил я.

– Может, он и урод, зато хорошо играет!

Опустив руку, она расстегнула мне ширинку, и я ощутил себя Сони Уинстоном, которого Мохаммед Али прямым ударом в лицо отправил в нокаут, только без боли. Описав дугу, мое детство упорхнуло куда-то в окрестности Коньица.

«Пробил мой час», – подумал я.

Голос Цоро положил конец учениям.

Он свесил голову с крыши:

– Усатый засек нас! Надо валить!

– Усатый… Какой еще усатый?

– Фараон, идиот! Тот, что сцапал нас на Горице! Вылезай на подножку, на повороте поезд замедлит ход, тогда прыгай!

«Сколько дают за лжесвидетельство?» – размышлял я, пока бежал к последнему вагону.

Прав был отец: чтобы повзрослеть, надо танцевать! Прыгать с подножки последнего вагона – дело нешуточное. Но идти через лес все же было гораздо надежней, а слышать, как скрипит под ногами песок, – спокойней, чем в последний раз, когда мы удирали после кражи кур. Песок у меня на губах перемешался с помадой Амры. То, что не пришлось разговаривать с ней – после того, – оказалось весьма кстати. Что бы я мог ей сказать? Рычать, как медведь? Развлекать ее рассказами о женской отваге? Упомянуть Жанну д’Арк? Выжать из себя слезу при упоминании имени матери Момо Капора? Подробно остановиться на достижениях женщин в мировой истории? А в реальности нарушить запреты? Как раз все это, вместе взятое, и заставляло плакать моего отца!

После пробежки по лесу оплаченный немецким инженером венский шницель запросился наружу. Первым блеванул Црни. Цоро вырвало возле бука.

– Черт! Вот уж не пошло так не пошло! Набить себе брюхо, ничего не заплатить за жратву, это ладно. Но зачем же потом все выблевывать?!

– Ну а что Амра? Классная телка?

– Откуда мне знать, мы говорили о литературе!

– Ладно тебе, писатель! Ты меня за усатого держишь, что ли?

Мысли мои змеились вслед поезду, уносившему маленького мальчика, каким я был совсем недавно. Мы вышли на лесную дорогу, хохоча как безумные. Этот усатый здорово насмешил нас.

– Как он там сказал? Что видеть обоссанных воров не слишком хорошооо?

– По правде сказать, мужики, – вступил в разговор Црни, – я не ржал так с похорон моей тееетки!

Вдалеке на дороге показался грузовик. Цоро тотчас догадался, что он частный: без красных номерных знаков. Он махнул рукой, автомобиль остановился.

– Ты из Сараева, земляк?

– Да, – опустив стекло своей «татры», ответил шофер с квадратной башкой, – фараоны поставили заграждение: ищут трех парней с поезда на Кардельево.

– Ты в какую сторону?

– На Ябланицу. Давайте, один со мной, а двое в кузов под брезент.

– Мы все трое в кузов.

В знак согласия шофер кивнул.

– По правде, какой я тебе земляк. Я не деревенщина! – добавил он.