Считанные дни - Хуан Мадрид

Сепульведа сидел на табурете со стаканом «Перье»[55]в руке. Он заявил, что в последнее время не пьет ничего кроме воды, в крайнем случае может позволить себе бокал шампанского, если того требуют обстоятельства.

Антонио включил диктофон и придвинул его поближе, чтобы записать интервью. Воцарилась напряженная тишина.

— …здесь мне тесновато, так сказать, негде развернуться. Не хотелось бы ограничиваться амплуа кинематографиста мадридского розлива, уподобляться экзотическому животному в клетке, вы меня понимаете? Я подумываю податься куда-нибудь в другое место, где ощущаются новые веяния; хочу глотнуть свежего воздуха, поскольку здесь я задыхаюсь. Попробую поработать в Лос-Анджелесе.

— Твое мнение по поводу тусовок, Хосе, — спросила девушка, корреспондент телевидения.

— Тусовки? Сейчас? Ты меня удивляешь, детка, тем более что я уже неоднократно о них говорил. Богемные посиделки придумали мы, но и оглянуться не успели, как наше пространство захватили провинциальные выскочки, привнеся в него атмосферу стяжательства и пошлости. В результате движению, задуманному исключительно для стимулирования творческого потенциала, пришел конец. Затем на сцену вышли высокие функционеры, чиновники из мадридской общины и другие, рангом помельче, и решили использовать ночную жизнь Мадрида для развития туризма. Собственно тусовки как сугубо испанское явление длились совсем недолго.

— А как обстоят дела в данный момент?

— В данный момент это сборище торгашей и мелких лавочников. Воистину — нашествие саранчи! А тут еще экономический спад.

Слова Сепульведы потонули в дружном смехе.

— Получается, вдохновителем движения был ты, Сепульведа.

— Не хотелось бы приписывать себе все заслуги, но получается именно так или, скажем, почти так Не будь нас, нашлись бы другие — слишком скучно стало жить в этой стране, сплошная тягомотина. Говорили лишь о политике, экономике, даже деньги и те считались верхом неприличия — их просто запретили зарабатывать, помните? Я имею в виду период после смерти Франко. Наступили тоскливые времена, кругом бедность, скаредность, посредственность. Наша страна вообще отличается мелким стяжательством, не находите? — Сепульведа поднял руку вверх, намереваясь поскрести затылок, но передумал и продолжил: — А тогда она представляла собой непролазное болото, трясину. Я полагаю, люди просто устали от политики.

— Тебе приписывают не столько организацию движения, сколько наполнение его определенным содержанием… Но ведь рядом с тобой находились другие люди, которые тебя во всем поддерживали. Например, дизайнер Гарсия Пикс, некоторые музыкальные группы: «Туда идут мои», «Лисы», «Кастинг Обликуо» и известные личности: актеры, актрисы, певцы…

— Да, были громкие имена, дорогая. Если наше движение и имело хоть какой-нибудь смысл, то оно в первую очередь являлось протестом против существующей серости, против вельветовых штанов, армяков и свитеров из домашней шерсти с закрытым воротом. Произошел эмоциональный взрыв, послуживший приговором пошлости и мелочности. Все началось после смерти Франко, хотя в тот момент мы не связывали между собой данные события.

— Когда, по-твоему, началось движение и когда оно закончилось?

— Хорошо, прелесть моя, скажу откровенно: я и сам точно не знаю, а существовали ли вообще тусовки? Но если допустить, что существовали, то я ограничил бы их промежутком между восьмидесятым и восемьдесят пятым с кульминацией в восемьдесят втором, восемьдесят третьем годах, когда у всех крыша поехала. Это было безумное, незабываемое время!

— Что-то похожее на возврат к маю шестьдесят восьмого[56]?

— Вот уж нет! То есть с точностью до наоборот: в мае шестьдесят восьмого во всех сферах доминировала политика, а наши тусовки исключили ее полностью. Более того, по форме и содержанию они выступали против политизации жизни. И не заставляй меня повторять одно и то же по нескольку раз, Мару.

— Марга, с твоего позволения. Не Мару, а Марга Алонсо.

— Ради бога прости, дорогая! Продолжай… — Репортерша открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, однако Сепульведа перебил ее: — Хотелось бы отметить одну очень важную деталь, о которой почему-то умалчивают, я имею в виду роль старого профессора дона Энрике Тиерно. Тогда он работал в Аюнтамьенто. К сожалению, очень немногие помнят дона Энрике и его деятельность в Городском совете на благо укрепления нашего движения, признанного раскрепостить эмоциональную сферу жизни творческих людей.

Молодой человек с короткими светлыми волосами, в костюме от «Либерто»[57]и с золотым «Ролексом» на левом запястье, прервал его воспоминания:

— Хосе, извини, но я полагаю, что нам не следует забывать о субвенциях. Мадридская община, Аюнтамьенто и центральное правительство субсидировали обширную культурную программу: организацию выставок, ярмарок, вербен, создание новых журналов, театров… Думаю, когда-нибудь подобные действия будут оценены по достоинству.

Сепульведа обратил толстое розовощекое лицо к телевизионной камере и, снисходительно улыбаясь, проговорил:

— Надеюсь, они субсидируют мой следующий фильм.

Журналистка засмеялась, за ней звукооператор, телеоператор и семь или восемь человек, окружавших знаменитого режиссера. Кто-то выкрикнул с места:

— Ты согласен со словами твоего приятеля?

— О! Как же иначе. Безусловно! Это не подлежит обсуждению: уж кто-кто, а осевшие в Испании аргентинцы работой всегда обеспечены и именно за счет вышеупомянутых субсидий.