Персеиды. Ночная повесть - Марианна Гончарова

Увидела и тот день, когда в дом по вызову ввалилась недовольная, хамоватая врач «скорой», несчастная, замотанная женщина, и слишком энергично, слишком громко и скандально для сотрудника неотложки, слишком оглушительно для квартиры, где находится тяжелый больной и где привыкли говорить тихо, потому что и сам Игорь уже был так слаб, что говорил шепотом, рявкнула, тыкая пальцем в полулежащего в кресле полковника Кару:

– Зачем вы нас вызвали? Кого тут везти в госпиталь?! Мы же его не довезем!

А фельдшер стоял за спиной врача, безучастный, равнодушный, и зевал. И потом они оба ушли, хлопнув входной дверью.

– Сволочи, – бессильно хрипло шептал Игорь, – какие сволочи!

Танька увидела себя, присевшую на колени рядом с Игорем, и услышала то, как она сама ласково, даже весело говорит:

– Карик, ну что ты, мало ли идиотов, не беспокойся, я сейчас привезу врача. Он волшебник. Я вчера еще договорилась. Он ждет. Поверь мне и будь спокоен, я быстро. Ты же меня знаешь, я же твой верный Заяц. Жди.

И пока она мчалась к машине и ехала куда-то, быстро высчитывая, в какую клинику ехать, кого, какого врача везти, где взять денег, чтобы заплатить за уже бесполезный визит, ее Карик, наш Игорь, умер.

Танька-Заяц увидела, как она выехала на обочину, заглушила мотор, вышла из машины, опустилась на колени точно так же, как и сейчас, после этого дурацкого предложения быть его верным Зайцем, опустилась в пыль и закричала. А через минуту позвонила ее свекровь и сказала:

– Возвращайся, Таня, возвращайся.

Танька-Заяц увидела, как в счастливый день их с Игорем свадьбы Кузьмич подарил Игорю старинную монету. Петровский пятак. Наудачу. И как Игорь все время носил этот пятак в левом нагрудном кармане, с упорством перекладывая его из кителя в китель, из гимнастерки в гимнастерку. Увидела, как вкладывает она сама этот пятак во внутренний карман последнего его мундира. Мундира, в котором Игоря хоронили.

Это все и многое другое, о чем ни я, ни кто-то другой никогда не узнаем, увидела Танька – верный Заяц. Увидела тогда, в 1982 году, обнимая голову своего юного лейтенанта, так нелепо искренне и смешно попросившего ее руки. Она увидела это все и не колеблясь сказала:

– Я согласна.

Опустела без тебя Земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то все спешат такси…

Только пусто на Земле одной без тебя,

А ты… Ты летишь,

И тебе дарят звезды

Свою нежность…

– Скрябин, не смотри на меня так! Я же тихонько. Нет, я не вою. Горюю.

А смотри, воон в том доме темно. То ли никого нет, то ли… опять.

Вот было недавно: я жду машину на улице. Должен Аркаша, муж мой Кузьмич, подъехать забрать меня.

Идет человек. Старый знакомый. Идет и почему-то держит руку на отлете, странный.

– Здравствуй, Юра, – говорю ему.

Давно его знаю, он немножко замкнутый. К тому же заикается. Обычно проходит мимо, иногда вообще на приветствие не отвечает. А тут вдруг остановился, поздоровался и даже разговорились. Ну как разговорились. Он вдруг мне сказал:

– Щас. Т-ты куришь или нет? Нет? А. Т-тут вот. Были два брата. Красавцы офицеры. Образованные, из хорошей семьи. У них м-мама, знаешь, какая у них мама, знаешь? Близнецы Сергеевы. Один, Старший его все звали, п-потому что родился п-первым, служил где-то на Се… севере, другой, Младший, на п-пятнадцать минут моложе Старшего, в Киеве. И когда Украина отделилась и ст-стала независимой, им обоим надо было давать п-присягу на верность своей стране. Старшему – в России, Младшему – в Украине. Они вообще были братья дружные, не разлей вода, очень п-п-привязаны были друг к другу и, когда жили в разных городах и ст-странах, очень скучали. И если один валялся с гриппом, тут же на другом конце света заболевал второй. Если вдруг один чуть п-перебирал с алкоголем, ну, знаешь, бывает же, т-то и второй на ут… утро ощущал похмелье. Если у одного были неприятности, то и второй был невесел и мог это объяснить самому себе т-только т-тем, что у брата па-а-п-проблемы. Так у т-тебя есть си-и-игареты? – вдруг опять спросил Юра. – Дай мне закурить. Есть?..

У меня не было, я огорченно отрицательно покачала головой.

– Т-ты что, правда не куришь, нет? – и без какого-то перерыва: – А однажды еще в детстве, п-помню, п-пошли братья с бабушкой в церковь на… на-а… на П-пасху. Стояли там сонные. В пять часов утра п-подняли же. И тут батюшка па-а… подходит, он корзинки всех п-прихожан освящает, и увидел мальчишек совсем одинаковых, и как брызнет! Как брызнет в них святой водой! И эти двое вдруг хором, не задумываясь даже, не п-переглянувшись, как закричат: «За-а. зачем вы нас п-поливаете?! Мы что, растения?!»

И все вокруг засмеялись. И удивились, как это можно вот т-так вместе, не договариваясь. Они часто хором говорили. Часто, д-даа! – Юра вдруг криво усмехнулся: – «Мы что вам, растения?» А-ха-ха-ха! «Мы что вам, растения?!» Сме… смеш-ныыые, – нахмурился Юра. Помрачнел.

– И вот они решили, что хотят жить со своими се… семьями рядом, видеться каждый день, и не будут они давать своим новым странам п-присягу, и уволятся из вооруженных сил. И оба п-подали рапорт в один день. А на те деньги, которые были им п-положены, выходное п-пособие, купили небольшой барк, не-е… небольшое п-плавсредство и снаряжение для зимней п-подводной охоты. Добавили, конечно, еще денег. И сели со своими семьями, и п-поехали, и стали добывать под Владивостоком рапану. Контрабандой. Знаешь рапану? Не знаешь? Т-ты не куришь, нет? Что? А. Говорят, что эти рапаны очень п-полезные, деликатес. И п-продавали его японцам, что ли, или китайцам. Ее в ресторанах там п-подавали. И еще лекарство делали. И вот как-то раз ребятам Сее…ргеевым сообщили, что п-прошел ледокол и пробил выход в Совгавань от льда, п-понимаешь? И седьмого января, в самое Рождество, Сергеевы Старший и Младший вышли на охоту. И ведь п-просили их, ну куда вы в п-праздник, не п-положено же, не-ельзя. А они хором – идем, и все, такой шанс, море чистое, рапаны п-полно. Оба вдруг в один миг собрались и вышли в море. Ныряли вместе. Один раз нырнули, набрали п-полные садки рапаны, второй раз, т-третий. Старший говорит, я еще раз, когда еще п-получится. Ну как будто т-тянуло его, как будто т-тянуло! Говорит, ну п-последний раз – азартный такой. Замерзнет все до весны, говорит. Капитан им говорит, Сергеевы, небо чернеет, ветер п-подымается, смотрите. Давайте п-побыстрей. И Старший взял новые п-полные баллоны и нырнул. Т-так курить хочу, где ж си-сигарету? А тут как назло, в течение пяти минут, как будто кто-то командовал, сверху или снизу, кто там знает: началась буря и п-поползла в их сторону льдина. Капитан свое дело знал. Сказал как от… отрезал, уходим, а то нас раз… раздавит. Моторист да еще с сыном своим шестнадцатилетним клял братьев, что согласился в п-праздник выходить, материл их, молился и опять ругался. Ушли в сторону. На то место, куда нырнул Старший, встала льдина, гигантская громадина, два с лишним километра. Младший кричал, звал, п-плакал. Когда они были маленькие – не п-плакали. Обнимутся и стоят. П-почти никогда не п-плакали. Еще п-подождали, надеялись, а вдруг Старший найдет выход из-п-под льдины, он в Афгане же службу начинал, т-такой был крепкий, серьезный и разумный.