Конклав - Роберто Пацци

Кто знает, но почему-то в тот же момент он представил накрашенные веки и подведенные глаза мертвого Маскерони. Да, он рассказал о внезапной смерти Маскерони от инфаркта кардиналу Мальвецци, который после этого сообщения повторял одно и то же, что-то его беспокоящее: «Так вот почему! Вот почему!..»

– Что «почему»?

– Вот почему он не хотел уходить. Вот почему все время трогал лоб, будто хотел отогнать то, что его мучило; даже Пайде не понял, что происходит, и все советовал ему уйти. Но больше всего тогда, после ухода Маскерони, удивила реакция Стелипина – он предсказывал трагедию, но относился к ней, как к следствию тяжести проведения конклава…

– Какая трагедия?

– Он не уточнил, вот слова Стелипина: «Боюсь, что с ним что-то произойдет… и это свалят на нас…»

Похоже, украинскому старцу, подумал камерленг, дано пророчествовать. Лучше было бы не уточнять его печальное пророчество; правду надо скрыть, она не должна обнаружиться.

– Что будем делать завтра? Все равно голосовать? – спросил Мальвецци.

– Нет, Мальвецци, объявим день траура по Маскерони.

– Да, лучше так. Знаешь, мы ушли из бастиона Сан Джованни еще в большей нерешительности, чем прежде.

И как быть… как быть, если этот африканец, который умеет изгонять реальных дьяволов, нагоняет страх на всех, здесь присутствующих?

Но Веронелли не хотел продолжать этот разговор. И так слишком много тревожного вокруг. Прежде всего, необходимо упорядочить все, что связано с кардиналом Дзелиндо Маскерони, префектом Конгрегации по вероучению. Найдутся способы обставить все в пределах приличий, несмотря на собственное раздражение по поводу скандального ухода Маскерони со сцены.

Затем нужно найти Стелипина, предусмотрительным он оказался и с даром провидения в такой трудный для конклава момент, этот его дар, кажется, даст ценные плоды – выберут африканца.

Веронелли попросил прощения у Мальвецци за поздний визит, пожелал ему доброй ночи, хотя уже появились первые лучи света, и кто-то за окнами напротив, с желтыми освещенными стеклами, уже встал и потихоньку двигался по комнате.

Единственным положительным в первых лучах солнца, после этой страшной ночи, было то, что летучие мыши попрятались по углам, освободив поле действия котам и курам…

Вернувшись в свои апартаменты, встретил ожидавшего его Сквардзони:

– Ваше Высокопреосвященство, программа похорон уже составлена и можно отдавать следующие распоряжения.

– Уже? Вот хорошо-то… Скажите, а вы знали что-либо подобное об этом человеке?

– Нет, Ваше Высокопреосвященство, кардинал Дзелиндо Маскерони был краеугольным камнем главных принципов, я никогда не слышал ничего порочившего честь его персоны.

– У него в Лукке сестра и брат. Сообщите им от моего имени эту печальную весть и сопроводите соответствующими словами. Мне хотелось бы позднее поговорить с офицером гвардейцев, как его зовут?

– Капплмюллер, Ханс Капплмюллер.

– Не знаю когда найду момент для разговора с ним, завтра будет день, когда и вздохнуть-то будет некогда… Я уже объяснил это кардиналу из Турина, Мальвецци. Вам уже кто-нибудь задавал вопросы?

– Некоторые коллеги, и я всем даю одно и то же объяснение. Но вот что странно. Кажется, никого это не интересуют… никто не проявляет любопытства к деталям происшедшего, чего мы и боялись.

– И… как Вам кажется – почему?

– Не могу сказать с уверенностью… Но, может быть… Может быть потому, что его никто не любил, этого бедного кардинала. Мог бы просто жить своей жизнью… В конце концов, было бы более человечно…

Камерленг, уже надевавший нагрудный крест, кардинальскую шапочку и алую мантию, порывисто обернулся к секретарю:

– Монсеньор Сквардзони! Делаю вид, что не услышал Ваших последних слов. Жена Цезаря вне подозрений! Мы подобны этой жене: только Церковь – это жена Христа. На этот раз из сострадания я Вас прощаю; да! однако, никогда с Вами не соглашусь; помните – какие одеяния на нас!