Свои - Валентин Черных

В тот вечер я зашел к киноведке Маше с неавантажной фамилией Костогрызова. В комнате Маши сидела загорелая, сухопарая женщина, явно с примесью татарской крови, как потом выяснилось — узбекской.

— Адия! Петр! — представила нас Маша и пояснила мне: — Адия ищет русских актеров на съемки в Ташкенте.

— Она уже нашла, — ответил я. — Ей ведь нужен молодой идейный русский командир, который сражается с басмачами. Я такой.

— А вот и не угадали. Нужен русский милиционер из Московского уголовного розыска, который приезжает в Ташкент помочь молодой узбекской милиции.

— Значит, двадцатые годы?

— Конец двадцатых годов.

— После Гражданской войны было большое сокращение Красной Армии, и молодых командиров направляли в милицию. Значит, он бывший командир.

— Маша, он слишком образован для актера.

— Других не держим. Он даже аспирант кафедры режиссуры.

— Адия, я не такой умный, как кажусь. Возьмите, не пожалеете.

— Беру, — сказала Адия.

— А если режиссер не увидит меня в этой роли?

— Увидит, — заверила меня Адия. — Других нет. Актер, который должен был играть вашу роль, запил, подрался, и ему сломали челюсть. Завтра вылетаем. Съемки послезавтра.

— А сценарий почитать можно?

— В самолете прочтешь, а сейчас беги за шампанским.

Я побежал за шампанским, а сценарий начал читать в самолете. Таким безответственным я был впервые в своей жизни.

В этом фильме я играл одну из главных ролей и понял, что режиссер при хорошем операторе и художнике-постановщике — не такая уж сложная профессия.

По сценарию два инспектора Московского уголовного розыска приезжали в Ташкент, чтобы помочь ликвидировать банду уголовников, которыми руководил бывший жандармский ротмистр. Третью главную роль — начальника узбекской милиции — играл узбекский актер. Остальные узбеки-актеры глубокомысленно слушали и истово исполняли указания московских начальников. По сценарию после нескольких мелких неудач начальник узбекской милиции приглашал бывшего полицейского следователя, который некоторое время работал в ташкентской милиции, но был вычищен из органов как чуждый элемент. И бывший полицейский следователь придумывает заключительную операцию по уничтожению своего бывшего сослуживца из царской полиции.

В Ташкенте было так жарко, что после съемок я возвращался в гостиницу и ложился на пол в ванной, выложенный кафельной плиткой, и остывал. Вентилятор гнал горячий воздух и не давал прохлады. Этот фильм преследовали неудачи. Режиссер, вялый, медлительный местный русский, обсуждал с оператором планы, которые надо снять, коротко консультировал актеров и уходил в тень. Через несколько съемок режиссер не приехал на площадку, и нам сообщили, что он попал в больницу с обширным инфарктом. Актеры вернулись в гостиницу. Самые опытные из них сразу сказали, что съемки законсервируют и продолжат на следующий год, если режиссер поправится, а если умрет, то назначат нового. Я воспринял это чрезвычайное происшествие почти спокойно. Не могло же мне так повезти! Но мое везение продолжалось. Вечером ко мне в номер позвонила Адия и без всякой подготовки спросила:

— Ты мог бы доснять картину?

— В каком смысле? — не понял я.

— В смысле — режиссером. Ты же в аспирантуре по режиссуре у Афанасия, а его здесь уважают. Директор студии — его ученик.

Я всегда поражался своей особенности почти мгновенно выдавать решение. Адия только произнесла первую фразу, а я уже знал, что соглашусь, знал, какие условия поставлю, примут — хорошо, откажут — все равно соглашусь. В тех эпизодах, в которых мне удалось сниматься во время учебы, я всегда старался понять, почему режиссер принимает то или иное решение. В кино оказалось совсем как в жизни. Кто-то навязывал свое мнение: иногда оператор, иногда актер, а режиссер соглашался или не соглашался. На съемках этого фильма навязывал свое мнение оператор. К своим тридцати годам он уже снял восемь фильмов и относился к режиссеру этого фильма как профессионал к дилетанту, хотя режиссер на студии работал больше тридцати лет, начав с помощника, пройдя все степени подчинения, до второго режиссера включительно, и наконец получил самостоятельную постановку. Не очень веря в собственные возможности, он пригласил молодого, но уже известного оператора с «Ленфильма». И оператор, и московские и ленинградские актеры, и даже я понимали, что славы этот фильм никому не принесет, и рассматривали съемки как возможность заработать. Фильм запустили в производство внезапно, потому что Госкино СССР не утвердило сценарий местного автора. Режиссеры-узбеки не могли быстро собрать киногруппу, к тому же в последние годы они не хотели снимать фильмы о басмачах, где русские всегда побеждали. И на студии нашли местного русского, который всегда был вторым режиссером и стоял в очереди на получение самостоятельной постановки. Он сделал невозможное: нашел сценарий и даже собрал актеров, в основном средних профессионалов, потому что все известные в середине лета снимались в других фильмах. От безвыходности он даже рискнул утвердить меня, совсем неопытного и неизвестного, на одну из трех главных ролей. И я был благодарен ему за это.

— Я сниму этот фильм, — сказал я. — Только у меня есть два условия.

Адия звонила из кабинета директора студии, она замолчала на несколько секунд, по-видимому пересказывая директору студии мой ответ.

— Сейчас за тобой пришлют машину, — сказала Адия. — Спускайся через пятнадцать минут. Черная «Волга».

Я надел чистую белую сорочку с коротким рукавом, повязал темный галстук. Если летом в Москве я видел мужчину в рубашке с коротким рукавом, но при галстуке, это всегда был иностранец. Галстук без пиджака придавал официальность.

— По бабам собрался? — спросил мой сосед по номеру и начальник по фильму: он — старший инспектор уголовного розыска, я — младший.

— По бабам, — согласился я.

— А я по пиву, — сказал он и скорее приказал, чем попросил: — Сходи в буфет за пивом, — и протянул мне трешку.

Завтра ты пойдешь для меня за пивом, решил я, но сегодня, взяв деньги, спустился в буфет и взял ему пива.

Директор студии, полный, грузный сорокалетний узбек не встал, когда я вошел, только кивнул на мое приветствие. Его удивила моя молодость, на съемках для солидности мне накладывали усы. Если он сейчас начнет расспрашивать о моих несуществующих ролях в кино, об аспирантуре, где я не проучился ни одного дня, наш разговор закончится просьбой передать учителю, что его по-прежнему помнят и любят ученики в Узбекистане, и моим отъездом.

Я знал, что директор — режиссер, снял несколько исторических костюмных фильмов, о басмачах не снимал, и о современных хлопкоробах тоже — не протест, но определенная позиция. Только догадываясь об этом, я позволил себе строить свои доказательства почти предельно откровенно. Я хорошо пародировал в студенческих капустниках преподавателей киноинститута, и почти всегда с успехом. Представив Афанасия, я начал медленно, слегка растягивая слова и делая паузы: