Жизнь это театр - Людмила Петрушевская

Домой шли долго, перекапывал редкий теплый дождик, пахло пылью и тополиными листиками, неурочное время для отпуска, начало мая, самое томительное время.

Оказалось, что Гюзель работает над книгой, Михаил тоже, а считчица взяла горящую путевку за тридцать процентов, никто не шел в отпуск в такое глупое время, земля еще холодная, добавила она почему-то.

Ничего они не узнали о Софочке, она как-то не отвечала на вопросы, отделывалась шутками, и это при ее феноменальной памяти, и тогда эти двое начали буквально галдеть, перебивая друг друга, болтали и болтали.

Был явный треугольник, но неизвестно какого характера. Во всяком случае, Софа была в центре.

— Вы запоминаете все что мы говорим? — вдруг спросила Гюзель.

— Нет, что вы, — отвечала считчица. — Я не запоминаю.

— А почему не запоминаете? — заинтересовалась Гюзель. — Неинтересно?

— Не знаю, — совершенно искренне сказала считчица.

— Да, — откликнулся Михаил, — а я-то запомню этот вечер. На всю жизнь.

— Нет, я нет, — повторила Софа.

— Сама естественность, — вдруг воскликнул Михаил.

— Да! (Это Гюзелька.)

И они опять заболтали друг с другом, вспоминая какие-то фамилии, старые анекдоты из мира науки, смерти, романы, аресты, предательства и ошибки.

— Он перевел, помните, слово «дантист» как «специалист по Данте»! — кричала Гюзель.

— Он сказал, они все тут ходят на симпозиуме такие гордые, потому что дома бегают на четвереньках! — вторил ей Михаил.

— Она сказала, эта пара олицетворяет, к сожалению, советскую науку, жена хромая на правую ногу, он на левую!

Оба были в ударе. Михаил вдруг сообщил, что вычислил, куда похитители спрятали знаменитого итальянского министра, и по этому поводу он уже звонил в Москву.

Гюзель спросила, его найдут?

— Вряд ли, покачал головой Михаил, я передал адрес, но кому передал! Они дальше себя это не пустят, в этом загвоздка.

Софа про себя отметила этот факт, подумав: он что, медиум?

— Вот загадка так загадка, телефон, — внезапно сказал Михаил неизвестно кому. — Где взять телефон итальянской полиции. И как им сообщить по-итальянски адрес.

И он странно посмотрел искоса на Софу.

— То есть как, — не отставала Гюзель, — как это, вы знаете адрес?

— Адрес да, но его сейчас уже убили, несут в багажник автомобиля и бросят машину на улице.

— Ну допустим, — Гюзель даже засмеялась, — допустим, вы сообщите им адрес.

— Да, — как бы нехотя отвечал Михаил.

— И,—

— И толку что. Я сообщил уже. Они даже не передадут в Италию. А я не знаю телефонов, надо было посмотреть хотя бы телефон «Коррьере».

— Коррьере делла серра, — автоматически откликнулась считчица, впервые самостоятельно вступив в разговор.

— Вот именно. Там должны быть контактные телефоны. Вы говорите по-итальянски, считчик?

Софа ответила:

— Нет еще.

Это прозвучало значительно.

— Гм! — Гюзель даже подавилась от волнения. — А почему?

— Я не знаю грамматики.

— Парла итальяно? — спросил М. торжественно.

Софа ответила довольно тихо:

— Поко-поко.

— Не понимаю, — искренне и восторженно засмеялся Михаил. — Аллегро мо нон троппо и анданте кантабиле, это все. Из музыки.

— А что вы, Софа, сказали? — поинтересовалась Гюзель.

— Да ничего особенного, — ответила Софа после длинной паузы.

— Миша, а вы что-нибудь еще предвидели?

— Кое-что.

— А именно, — настаивала Гюзель.

— Ну что вас интересует? Какая область?

— Ну… к примеру, как будет с моей книгой? Это можно узнать?

— С вашей книгой все будет в порядке, но позже.

— На сколько позже, это важно.

— Лет на… на несколько.

— Лет? — изумилась Гюзель. — Лет? Да она у них в плане на этот год, понимаете? В плане стоит. Они поставили, потому что это сенсация, сказали.

— Ну вот и хорошо, — мирно ответил Михаил. И они опять заболтали о казусах издательского дела. Какие-то патологические балаболки.

Тем не менее, дойдя до дома и подступив к лифту, они оба какими-то остановившимися глазами стали смотреть на считчицу. Гюзель деловито, как бы взвешивая в уме варианты использования ее феноменальной памяти, а Михаил (уже) туманно и растроганно.

«Этого еще не хватало», — подумала считчица.

Тем не менее она спокойно вышла на своем этаже, сказавши «ну пока».

За завтраком вся тройка собралась снова. Гюзель без умолку трещала о прочитанной книге, Михаил просил ее на денек, но Гюзель собиралась вернуться к особо важным местам, которые она промахнула в азарте, не подозревая, насколько они важны. Михаил весь трепетал от страсти якобы к книге. Гюзель грелась в лучах мужского интереса, сама будучи женщиной обделенной (явно), отсюда была живость, нервозность, покусывание и облизывание губ, многоглаголание, ерзанье на стуле, она все время жестикулировала, трогала Михаила, касалась его плеча и зырила ему прямо в глаза своими черными глазками. Михаил тоже жарился на медленном огне и посматривал на считчицу, как бы смазывая ее на ходу продолжительными взорами. «Упаси господи», — думала считчица.

После завтрака они все втроем опять оказались у лифта.

— Погуляем вместе перед работой? — предложила Гюзель.

— Как вы? — обратился Михаил к считчице.

— Не могу, — быстро ответила та.

— Что так?

Но считчица не реагировала, она молчала, проклиная судьбу.

— Ну я тогда жду вас, Миша, пройдемся у моря, — сказала Гюзель. — Возьмите зонтик, будет дождь.

— Софа, ну что же, — заныл Михаил.

Считчица отрицательно покачала головой.

— Полчаса вам полезно, — продолжал умолять Михаил.

— Нет.

Тут подошел лифт, и Софа благополучно вышла на своем этаже.

К обеду она не появилась. Ее телефон начал трезвонить через час и звонил без передышки. Софа сначала хотела перевести регулятор громкости, а затем нашла за письменным столом розетку и отогнула один проводок. Аппарат умолк.

К вечеру постучались в дверь.

— Софа! — приглушенно прокричала Гюзель из-за притолоки. — Софа, что с вами? У вас ключ в замке, — забубнила она после паузы (видимо, проконтролировала замочную скважину). — Софа! Вы живы?

— Я заболела, — наконец крикнула Софа.