Прогулки по Европе с любовью к жизни. От Лондона до Иерусалима - Генри Воллам Мортон

Затем мои мысли перескочили на горничную по имени Франческа, чьими усилиями живописные запыленные бутылки ежедневно появлялись на нашем обеденном столе. Я вспомнил ее шерстяные чулки и нелепые войлочные шлепанцы — эти детали старушечьего одеяния, которые резко контрастировали с изысканным, словно вырезанным из слоновой кости, овалом лица и роскошными черными волосами. Эта женщина напоминала мне черную пантеру, которая лишь притворяется безобидной домашней кошкой. Забавно было наблюдать, как Франческа управляется с подвыпившими английскими матросами: все их незатейливые шуточки разбивались об ее угрюмое, бесстрастное молчание. Видит Бог, эта непредсказуемая темнолицая женщина умела поставить на место любого мужчину!

Солнце клонилось к закату, когда я наконец спустился с холмов. У причала уже покачивалась корабельная шлюпка. Я поспешно присоединился к компании морских офицеров, возвращавшихся на корабль. Загрузившись в шлюпку, мы двинулись вглубь залива — туда, где выстроилась английская эскадра. Звуки вечернего горна застали нас на полпути, и мы увидели, как поползли вниз корабельные гюйсы. В соответствии с военно-морским уставом мы заглушили мотор и на несколько секунд вытянулись по стойке «смирно». После этого плавание продолжилось, и очень скоро мы уже были на борту родного линкора.

После обеда ко мне подошел судовой хирург и, помявшись, сообщил:

— Знаете, тот парень… Мне очень жаль, но он скончался.

— Кочегар Дэвис?

— Да. Он умер еще днем, не дождавшись отправки в плавучий госпиталь.

В тот же вечер наш сигнальщик отправил соответствующий сигнал на флагманский корабль:

— Просим разрешения на погребение Кочегара Дэвиса.

После короткого ожидания мы увидели ответное подмигивание. Ответ флагмана оказался предельно лаконичным:

— Дозволено.

Я прошел на шканцы и долго стоял, глядя на далекие и равнодушные звезды. Если бы меня спросили, о чем я думаю, то я, наверное, затруднился бы с ответом. Сегодня мой жизненный опыт пополнился новым переживанием: теперь я знал, каково это — находиться на одном корабле с мертвецом. Наверное, об этом я и думал. А также о том, кто такая эта мифическая Энни… И волнует ли ее судьба покойного Кочегара Дэвиса.

2

Моряки всегда с суеверным страхом относились к мертвецу на борту корабля. Их можно понять: не так-то приятно находиться рядом с телом бывшего товарища, с которым ты еще вчера вместе нес службу. К тому же, имущество покойного — гамак и рундук, нож, вилка и пара грубых башмаков — служит лишним напоминанием о той незавидной судьбе, которая неизбежно рано или поздно настигнет любого человека. Неудивительно, что в прежние времена гибель любого члена команды становилась неприятным событием для всего корабля. Сегодня на флоте многое изменилось. Начать с того, что экипаж современного судна составляет тысячу с лишним человек, и многие из них даже не знают друг друга в лицо.

Казалось бы, в подобных условиях смерть отдельного человека должна пройти незамеченной.

Увы, смерть была и остается печальным событием.

Поговорите с моряками, и они вам скажут, что мертвое тело — самый худший из всех грузов, какие приходится перевозить кораблям. Любая смерть тяжким бременем ложится на сердца сопричастных людей, и избавиться от этой тяжести не так-то просто. При жизни несчастный Кочегар Дэвис был ничем не примечательным членом команды, однако после смерти о нем узнали все. И хотя событие это не обсуждалось на корабле, но все постоянно возвращались мыслями к Кочегару Дэвису.

У входа в корабельную часовню выставлен почетный караул: два морских пехотинца стоят, скорбно склонив головы над перевернутым оружием. Всякий раз, когда кому-то из моряков требуется перейти с одной палубы на другую или же спуститься по трапу на шкафут, он натыкается взором на двух безмолвных часовых, застывших в горестных позах. И люди невольно замедляют шаги и стараются не греметь подкованными башмаками на металлических ступеньках трапа. Тело Дэвиса покоилось внутри часовни. Он лежал плотно спеленатый, словно мумия фиванского царя. Я впервые видел, как хоронят на флоте, и меня неприятно поразил вид покойника, упакованного в гамак. На мгновение у меня мелькнула безумная мысль, что Кочегар Дэвис вовсе не умер, и все это — не более чем эстрадный номер. Вот сейчас он, подобно фокуснику, освободится от своих пут и выпрыгнет из мешка. Разве всего несколько часов назад он не смотрел на меня темными печальными глазами и не просил хоть на время остановить деррик-кран? Мы еще долго говорили об его родном Уэльсе, вспоминали долину Ронты… Но тут взгляд мой упал на грубые неровные стежки, и я понял, что никакого фокуса нет. Кочегар Дэвис умер на самом деле. Друзья положили ему в ноги пустую оболочку от артиллерийского снаряда и зашили импровизированный саван при помощи шила и мотка шпагата.

Последним, что я увидел, возвращаясь в каюту, были пехотинцы, несущие свою скорбную вахту: локти приподняты под прямым углом, подбородки опущены на приклад оружия. И когда я на рассвете поднимался на палубу, картина не изменилась, часовые по-прежнему стояли у дверей часовни. Мне подумалось: на всем корабле вооруженная охрана выставлена лишь в двух местах — у каюты капитана и возле тела Дэвиса. Подобным образом команда отдает дань уважения своему умершему товарищу. Бедняга Дэвис! При жизни он ничем не выделялся (многие даже не догадывались о его существовании), зато теперь сравнялся по значимости с первым лицом на судне. Он умер, но смерть еще не вступила полностью в свои права. Кочегар Дэвис по-прежнему занимал определенное место на корабле и принадлежал нашему коллективу. Он все еще был частью нас, а мы — каким-то ужасным и непостижимым образом — являлись частью Дэвиса. Я с нетерпением ждал похорон, мне хотелось поскорее освободиться от нестерпимого бремени смерти на своих плечах. Но одновременно я и страшился этой церемонии — как если бы мне самому предстояло отправиться за борт в погребальном мешке и отчаянно бороться за глоток воздуха, когда морские волны сомкнутся над моей головой.

— Ненавижу похороны, — мрачно заметил один из офицеров в кают-компании.

— А я был бы рад, если б меня похоронили таким способом, — возразил другой. — Я всю жизнь провел на море, привык уже. И потом, море, в отличие от земли, чистое…

Перед самым закатом наш корабль снимается с якоря и покидает бухту. Мы медленно проходим мимо остальных судов и устремляемся туда, где лежит голубая, непотревоженная гладь Средиземного моря. Она простирается в даль до самого горизонта, за которым скрывается невидимая Африка. Сумерки постепенно сгущаются, на небе уже зажглись первые звезды.

В кают-компании уже собрались все офицеры. Они облачены в синие сюртуки, на плечах блестящие эполеты, на поясах палаши. Привычный шум двигателей меняет свой тон, корабль замедляет движение.

Мы поднимаемся на палубу. Остановившись возле орудийной башни, я оглядываюсь и отмечаю, что берег почти скрылся из виду. На шканцах собралась едва ли не вся команда. Люди одеты, как для воскресной службы.

Справа у перил размещается погрузочная платформа, однако откидного забортного трапа сегодня не видно.