На помощь, Дживс! Держим удар, Дживс! (сборник) - Пэлем Грэнвил Вудхауз

Выбравшись на сушу, мы с громким хлюпаньем заковыляли в сторону дома под конвоем Бобби, словно наполеоновские гвардейцы после бегства из Москвы. Рядом с теннисным кортом нам встретилась тетя Далия, которая возилась у цветочного бордюра в своей знаменитой шляпе, удивительно похожей на корзину для рыбы. Она с изумлением вытаращила на нас глаза и после долгой паузы издала восклицание, едва ли уместное в присутствии дам – она, вне всякого сомнения, подцепила его во времена своих охотничьих подвигов. Облегчив душу, она спросила:

– Что творится в нашем бедламе? Сначала пробежал Уилберт Артроуз, мокрый до нитки, теперь вы двое, точно пара утопленников. Вы что, играли в водное поло не раздеваясь?

– Скорее участвовали в пляжном конкурсе красоты, – сказал я. – Но это долгая история, пожалуй, нам стоит поскорее вернуться в дом и надеть что-нибудь посуше, и уж потом вести с вами пространные беседы, хотя, – галантно прибавил я, – мы всегда получаем от них огромное удовольствие.

– А почему Апджон сух, как песок в пустыне Гоби? В чем дело? Он отказался вступить в ваш ватерпольный клуб?

– Ему нужно было срочно поговорить по телефону со своим адвокатом, – сказал я, и, оставив Бобби излагать подробности последних событий, мы захлюпали дальше.

Вернувшись в комнату, я только-только успел сбросить промокшие доспехи и переодеться в сухой костюм из светлой фланели, когда раздался стук в дверь, и на пороге показались Селедка и Бобби.

Первое, что меня поразило, это отсутствие тоски и уныния на их лицах. Всего четверть часа назад по нашим надеждам и чаяниям был нанесен сокрушительный удар, и я ожидал увидеть их согбенными под бременем обрушившихся на них несчастий, однако оба они буквально светились радостью и излучали оптимизм. Я сперва подумал, что, с присущей им бульдожьей стойкостью, не позволяющей ни при каких обстоятельствах признать себя побежденными (качество, сделавшее англичан – и, разумеется, англичанок – такими, какие они есть), они решили не отказываться от прежнего плана и предпринять еще одну попытку.

Но на мой вопрос, так ли это на самом деле, они ответили отрицательно. Нет, сказал Селедка, у нас нет никаких шансов снова заманить Апджона на озеро, а Бобби добавила, что даже если это удастся, то все равно никакого проку не будет, я опять все испорчу.

Признаюсь, я был уязвлен.

– Что ты хочешь этим сказать – «все испорчу»?

– Ты опять раззявишь рот, запутаешься в собственных ногах и свалишься в воду, как сегодня.

– Прошу прощения, – сказал я, с трудом сохраняя тон, предписываемый английскому джентльмену в разговоре с представительницами противоположного пола, – но ты несешь несусветную чушь. Я не раззявливал рот и не путался в собственных ногах. Я был ввергнут в пучину вод в результате непреодолимых обстоятельств в лице неожиданно появившейся таксы, которая и сбила меня с ног. Если тебе обязательно нужно найти виноватого, так знай: виновата эта дура Филлис, которая приволокла Огастуса и публично назвала его прелестной кисулей. Естественно, он разозлился и не захотел вступать в дружеские отношения с несущимся на него псом.

– Совершенно справедливо, – сказал Селедка: он всегда был верным другом. – Берти не виноват, мой ангел. Что ни говори, но споткнуться о таксу в тысячу раз легче, чем о собаку любой другой породы из-за особенностей ее телосложения. Мне кажется, Берти сделал все, что мог.

– А мне не кажется, – сказала Бобби. – Впрочем, это уже не имеет значения.

– Верно, не имеет, – сказал Селедка, – потому что твоя тетушка предложила новый план, который ничуть не хуже ланчестер-симмонсовского, а может быть, даже лучше. Она вспомнила, что в свое время Боко Фиттлуорт пытался добиться расположения твоего дяди Перси, и ты храбро вызвался пойти и обругать дядю Перси самыми обидными словами, чтобы поджидающий за дверью Боко мог в нужный момент войти и вступиться за него и тем самым завоевать его расположение. Ты, наверное, помнишь этот случай?