Девушки из Шанхая - Лиза Си

Пару недель спустя я просыпаюсь посреди ночи от очередного кошмара. Обычно в такие моменты Мэй утешает меня, но сейчас ее рядом нет. Я переворачиваюсь на другой бок, ожидая увидеть ее на соседней койке. Но ее нет и там. Я прислушиваюсь. Никто не плачет, не шепчет защитные заговоры, никто не шлепает по полу спальни — значит, уже очень поздно. Где же Мэй?

В последнее время она так же плохо спит, как и я.

— Как только я ложусь, твой сын начинает пинаться, ему не хватает места внутри меня. Мне приходится все время бегать в туалет, — призналась она неделю назад с таким умилением, как будто умение писать — это бесценный дар. Я так люблю ее и ребенка, которого она для меня вынашивает. Однако мы обещали друг другу не ходить в туалет поодиночке. Я тянусь за своей одеждой и за своим подушечным ребенком. Даже в такой поздний час я не могу рисковать, никто не должен видеть меня без живота. Я застегиваю куртку и встаю.

В туалете ее нет, иду в душевую. Когда я вхожу, меня пробирает мороз. Эта комната совсем не похожа на ту, что регулярно является ко мне в кошмарах, но на полу лежит моя сестра — ее лицо побелело от боли, на ней нет штанов, ее интимные части обнажены, набухли и выглядят ужасающе.

Мэй протягивает ко мне руку:

— Перл…

Я подбегаю к ней, поскальзываясь на мокрых плитках.

— Твой сын выходит наружу, — говорит она.

— Почему ты меня не разбудила?

— Я не знала, что все зашло так далеко.

Мы множество раз обсуждали, что будем делать, когда наступит этот момент — по ночам или уединившись во время еженедельных прогулок с миссионерками. Мы строили планы и продумывали все детали. Я лихорадочно вспоминаю, что нам рассказывали наши соседки: сначала ты испытываешь боли, а потом тебе кажется, будто ты пытаешься испражниться целой дыней. Дальше ты отходишь в угол, садишься на корточки, из тебя выпадает ребенок, ты его омываешь, заворачиваешь, приматываешь к себе и возвращаешься к своему мужу на поле. В Шанхае, конечно, все происходило совсем по-другому. Женщины месяцами воздерживались от вечеринок, танцев и походов по магазинам, после чего отправлялись в больницу западного образца и засыпали. Проснувшись, они прижимали к себе своего младенца. Следующие две-три недели они оставались в больнице, развлекали посетителей и принимали поздравления с тем, что принесли в семью сына. После этого они возвращались домой и праздновали месяц со дня рождения, представляли ребенка обществу и принимали подарки от родственников, соседей и друзей. Устроить все как в Шанхае здесь не получится, но Мэй за последние недели не раз повторяла:

— Крестьянки всегда рожали самостоятельно. Если у них получается, получится и у меня. Мы столько всего преодолели. Я мало ела и все выблевывала. Ребенок не будет большим, он легко выйдет наружу.

Мы обсуждали, где лучше всего рожать, и сошлись на том, что это будет душевая, поскольку остальные женщины боятся туда заходить. Тем не менее они иногда принимают душ днем.

— Я не позволю ребенку родиться днем, — пообещала Мэй.

Теперь понимаю, что Мэй, видимо, целый день трудилась, лежа на койке, задрав колени и скрестив ноги, чтобы не выпустить ребенка наружу.

— Когда начались боли? Часто болит? — спрашиваю я, вспомнив, что так можно понять, когда ребенок увидит свет.

— Сегодня утром. Сначала было не особенно больно, и я знала, что придется подождать. Внезапно я почувствовала, что мне очень надо в туалет. Когда я пришла сюда, из меня вытекла вода.

Именно в этой воде я стою на коленях.

Почувствовав схватку, она вцепляется мне в руку. Ее лицо краснеет, она жмурится и старается стерпеть боль. Она сжимает мою руку и так глубоко вонзает в нее ногти, что я сама едва удерживаюсь от крика. Когда схватка отступает, она переводит дыхание, и я чувствую, как ее рука расслабляется. Час спустя я вижу голову ребенка.