Христос был женщиной - Ольга Новикова

Заказали водку и выпили, не чокаясь. Никакой реакции тела Криста не чувствует. Сорокаградусная лишь помогает удержать слезы.

Упокой, Господи, душу Лины…

Плакать сейчас нельзя. Это в провинции ритуальные стенания – норма, за громкими причитаниями может укрываться как настоящая, нестерпимая скорбь, так и равнодушие и даже злорадство.

И плакать сейчас нечестно. Исчезновение Лины входит в резонанс с главной личной болью Кристы. Отец…

В присутствии смерти кусок в горло не лезет. Криста кладет вилку и изо всех сил вслушивается в разговор. Старается, но все равно смысл до нее туго доходит. Эрика она совсем не понимает.

– …жаловалась Матвею, что все ополчились против нее. Верующие якобы мстят, коллеги присваивают ее находки, принижают ее имя… – сообщает он с какой-то не красящей его улыбкой, которая обнажает мелкие зубы. Оскал не дьявольский, а скорее крысиный. – Типичная мания преследования… Впрочем, она молодец! Это поступок – самой распорядиться своей жизнью…

– Человеку не принадлежит его жизнь, – в один голос говорят Ева и Криста. Ева безапелляционно и громко, Криста строго и чуть слышно.

– И кому же она принадлежит? – снова усмехается Эрик. – Богу, что ли? Хилый концепт.

Криста опускает голову, чтобы не отравляться взглядом, в котором окаменело безразличие, а Ева с вызовом смотрит в глаза богохульнику. Обе молчат.

– Десерт будем?! – встревает Павлуша.

Судейский «брейк!».

А Эрику хоть бы хны. Эрик хочет кофе.

Не бросишь же его тут одного…

В тишине каждый пьет свою крохотную долю, и все грузятся в большой «Порше». Посадкой руководит Ева. Никого не спрашивая, усаживает Эрика рядом с водителем, а Кристу между собой и Павлушей на заднем сиденье. Так что когда машина подъезжает к «сталинке» Эрика и он предлагает зайти к нему в холостяцкую квартиру – жена и дочки в отъезде, – Криста отказывается первой, и это не выходит грубо.

Сейчас бы в метро! Одиночество в толпе…

Но Ева и слышать не хочет. Подвозит Кристу прямо к крыльцу ее семнадцатиэтажки. И тут же уезжает. Мы, мол, с дороги, надо же и отдохнуть.

Одна.

Криста включает свет в прихожей, бейсболка со второй попытки попадает на вешалку… Все делает она медленно, сосредоточенно. Пальто – на плечики, сапоги – в угол. Голенища падают. Странно, на улице слякоть, а они совсем не извозюкались. Почему? А, понятно: в машине же ехала…

Бытовые мысли, бытовые действия не ослабляют напряжение.

Попробовать уснуть?

Представила себя в постели, и сразу ясно: не получится. В организме сидит беспокойник и дергается.

Нет сил разобраться в мешанине. Физическая боль сама собой обычно выстраивается в очередь. Если к ноющему зубу прибавляется отравление, то зуб перестает подавать болевые сигналы, терпеливо дожидается порядка в желудке… Не так с чернотой в душе… Боль за отца пристала, как пригорелая каша к кастрюльке – не отодрать.

Криста пробует еще одно средство. Нажимает кнопку музыкального центра. Не дослушанный вчера Рахманинов.

Сперва кажется – не то. Диссонанс… Но тут символические колокола бьют по больному… Смерть неизбежна… Что-то вроде «клин клином»… Если не отскоблит въевшуюся боль, то, может, чуть ее размягчит…

Руки сами берут вязание, брошенное в корзинке рядом с креслом. Носки для Евы…

Пальцы двигаются в автоматическом режиме, хорошо знакомые звуки ослабляют хватку горя, и в голове – ясная, четкая картина… Движущаяся.

Безлюдная станция, выложенная булыжником тропинка…

В самом ее конце Лина наклоняется, расшатывает неплотно пригнанные камни и раскладывает добычу по карманам.

На крохотном, но благоустроенном пляже работодатель Матвея устраивал летом пикник. Чинно, скучно…

Лина перешагивает турникет, совсем невысокий – послушным швейцарцам достаточно запретного знака, заборов тут нет, никто и без ограждения не сунется куда не надо.

Ступает в воду. Первый шаг, второй, третий…

Считая, скукоживается. Голова вжимается в плечи, руки крест-накрест обхватывают грудь.

Мокро, холод обжигает… как будто не ее…

Полы пальто хотят подняться, но груз в карманах и еще большая тяжесть на душе не дают им расправить крылья, не позволяют взлететь…

Бедная, бедная скорченная Лина…

Грех…

«Мудрость ничего заведомо не осуждает и не отвергает», – уговаривает себя Криста.

Душа сумела прочувствовать и пережить чужое горе. Не для демонстрации другим, посторонним, не для укора им: вы – черствые, а я такая тонкая, сочувствующая… Ни для кого. Внутри себя. Честно.

И если все в мире имеет какой-то смысл, то для Кристы он очевиден. Путь Лины закрыт, там – шлагбаум.