Нет кармана у Бога - Григорий Ряжский

Судья Айгуль: Довольно путано излагаете. Суду не ясно, какие именно оргазмы вы упомянули в своём ответе. О чём идёт речь? Что, были ещё преступления подобного характера? Означает ли это, что ваши слова суд может рассматривать как добровольное признание в совершении неизвестных следствию преступлений? Кстати, одно из них вы совершили в отношении меня.

Писатель Бург: Ваша честь, я сказал ровным счётом то, что хотел сказать. И повторю вновь. Никаких преступных деяний, которые мне инкриминируют, я не совершал. Я чист. Лично вас я отымел, находясь под влиянием дурман-травы, в незрелом и неподсудном возрасте. О чём совершенно не жалею, несмотря на вашу фригидность и бессменные трусы небесного колера. Я и сейчас готов вас отыметь, но уже с новой силой и страстью и даже без воздействия любых побудительных средств, выводящих на эту цель. Всё дело в памяти, которую вашему организму удалось привнести в моё незрелое сознание. Памяти, которая стала нетленной благодаря лично вам и мёртвому свидетелю дяде Вадику. И только в этом дело, больше ни в чём. А особый параграф кодекса я не признаю — не виноват, что вы не стали пожилой, каким стал я. В остальном только благодарен. Поступайте, как знаете, но лучше по совести. Вы юны, вы хороши собой, у вас потрясающе натянутая кожа с россыпью волшебных веснушек, свет отражается от ваших щёк, оставляя на них блестящие медальки, вы обладаете узким запястьем, длинной лодыжкой и тонкой щиколоткой, и, когда вы потягиваетесь, хрустнув тонкими косточками, несмотря на рыхлый тяжёлый низ, окружающий мир приходит в восторг, и тогда вокруг вас расцветают папайи и кокосы, и саблезубые гамадрилы осторожно берут из ваших рук вермишель с бочком и благодарно лакомятся ею, в то время как собаки, свиньи, прибрежные крабики и ленивые зебу суетятся у вас под ногами, но вы уже не чувствуете их, своих ног, потому что вы уже летите над пляжем и слышите далёкие песни, всегда под гитары, и видите огни, простые и бенгальские, и фонтаны с розовой водой, и фокусы без рук, которые получаются сами по себе, и все удивляются этим фокусам, так ловко исполненным без самого фокусника. А вы летите и ловите ноздрями аромат кокосового костра, который становится всё жарче и разгорается всё ярче, и дыма от него становится тоже всё больше и больше, дыма и огня, и песен, и звуков и собак, и океанской солёной воды, которая подбирается к вам всё ближе и ближе и, наконец, дойдя до самых ног, внезапно подхватывает вас и уносит с собой в океан… И вы уплываете спокойно, не боясь бескрайности этого солёного океана, лёжа на спине и глядя в небо, потому что там вы видите меня, и я улыбаюсь навстречу вашему взгляду. И нам обоим хорошо и спокойно, и нет больше ни у кого из нас тревоги, и нет у вас и у меня преступного умысла, как нет обвиняемых и пострадавших, как нет и самого суда, потому что вы знаете, что у вас есть я, Митя, неподсудный писатель, и я там, наверху, и я не дам океану забрать вас с собой насовсем, а прикажу ему вернуть вас вместе с приливом, когда выйдет солнце и начнётся рассвет над нашим Ашвемом. И я знаю, что у меня есть вы, бесфамильная Айгуль, и в руках ваших молот, и дух ваш молод, так куй от счастия ключи и не морочь присяжным голову надуманными обвинениями в мой адрес. Я без тебя, можно сказать, задыхаюсь, а ты, сука, дышишь ровно и без хрипоты в прокуренных дурью лёгких. У меня всё, ваша честь. Ваш Митя Бург!

Судья Айгуль: Подсудимый, попрошу не тыкать и не хамить, вы в суде. И сразу три встречных вопроса. Кто такой Ашвем? Вы уже второй раз упоминаете его имя. Какова его роль в совершённом вами преступлении? И чьи трусы голубого цвета вы имели в виду в вашем новом признании?

Я обречённо поднял голову, но не увидал Айгуль. На месте председателя суда наглый в своём абсолютном бесстрашии восседал макак-убийца в чёрной мантии и, соорудив на ореховой морде издевательское выражение, ждал от меня ответа. Молоток в его руке, превратившийся за время моей речи в увесистый молот, вызывающе подрагивал.

— Ашвем — это то место, проклятая гадина, — сквозь зубы холодно отчеканил я, глядя обезьяне в её бегающие глаза, — куда я вернусь когда-нибудь, чтобы рассчитаться с тобой за всё. И тогда ты узнаешь то, что хочешь узнать, и про трусы, и про неизвестный тебе оргазм, и про много ещё чего другое. Ты поняло меня, гнусное существо? — И в этот момент я засёк, как с огромной скоростью прямо мне в лицо летит огромный обезьяний судейский молот. Но, переполненный ненавистью, я не успеваю от него увернуться, и молот с размаху влетает мне в рот, в губы, вворачивается мокрым языком в мои дёсны и… я открываю глаза и вижу перед лицом обиженную Нельсон, которая лижет мои губы своим шершавым языком, побуждая тем самым к подъёму и кормёжке.

Странное дело, сон, обычно растворявшийся в сознании в первые минуты после пробуждения, на этот раз никуда не исчез, а завис перед глазами так, словно я один остался после спектакля в опустевшем зрительном зале, где занавес так и не был опущен, а сами участники его внезапно замерли на поклонах под кнопкой стоп-сигнала, совпавшего с моментом моего пробуждения. Это обстоятельство заставило меня серьёзно поразмышлять над случившимся и к вечеру того же дня принять довольно важное для себя решение.

И я его принял, теперь уже без тени сомнения в справедливости собственной резолюции. Итак, я, Дмитрий Бург, человек и личность, волей случая втянувшийся в приятное употребление полунаркотического средства, называемого в растительной науке Cannabis Sativa L., или Коноплёй полезной, — заметьте, полезной! — из отдела покрытосеменных, по классу двудольных, среди продвинутых потребителей — марихуаной, а в народе — просто дурью, с этого судного дня закрепляю за собой право быть приверженцем, ценителем и сторонником употребления внутрь себя газообразного вещества, выделяемого при сгорании тлеющей конопли, путём пропуска в лёгкие её приятно-едкого аромата с запахом сладкой дыни, настоянной на перечной мяте. Кроме того, я беру на вооружение те натуральные образы ассоциативной природы и те невредные глюки, могущие возникнуть в ходе приёма закреплённого мною средства, которые способствуют подъёму и укреплению творческого духа, что подтверждается недавним видением в ходе последнего моего естественного сна. Вдобавок к сказанному я же, Бург, констатирую, что жизнь моя в моменты воздействия на организм дынного катализатора как бы подсвечивается снизу специальным световым лучом самого широкого спектра влияния на мою человеческую единицу, делая её разнообразней, щедрей, добродетельней и много любопытней для остального продвинутого творческого человечества. Вот такая постулативная аксиома. Чисто Пифагор.

Теперь это дело следовало отметить. Я неспешно забил косячок и приготовился к музыке, которую предполагал услышать. Интересно, услышала бы её вместе со мной моя покойная жена-виолончелистка или она всё же не решилась бы присоединиться к этим моим опытам и радоваться этому столь же по-детски, как радовался я.

Эта первая в моём новом статусе ахабинская неделя получилась на удивление милой и славной. Пару-тройку раз звонили дети, но это не слишком отвлекло меня от уединения. Наоборот, наполнило сердце благостью и негой. Удивило лишь то, что к концу недели я почти не соскучился, как бывало прежде. И приезда их ждал как бы без разрыва аорты. Удалось справиться с нетерпением увидеть чад. Разве что Гелка в одиноко парящем образе отдельно от других всплыла к четвергу. Сразу после первой затяжки. А в пятницу уже все они прибыли, к вечеру. Не образы, сами приехали, на такси, от конечной станции метро. Ника пока ещё не вполне уверенно водила свою «реношку».