Великая Мечта - Андрей Рубанов

Я стоял на пороге своей конторы, и мне хотелось швырнуть гранату.

Выдернуть чеку и кинуть. С небольшим замахом. Чтоб загремела, закатилась под шкаф и там созрела для взрыва. Сам же я тем временем закрою за собой дверь и побреду прочь.

Может, еще успею и сигаретку прикурить.

Или так: ставлю на пол канистру с бензином, открываю горловину, ударом ноги опрокидываю, потом быстро развожу в углу костерок из нескольких листов бумаги и опять же ретируюсь, пока смрадная, быстро увеличивающаяся лужа не дотянулась до живого пламени.

Третий вариант – обойтись без пожаров. Просто взять ближайший стул и все разгромить.

Особенно сладко уничтожать именно то, что создал сам, своими руками и головой.

Мне не по душе слово «офис». Я предпочитаю обозначать свое рабочее место как «контора». Когда убили Юру, оперативники дважды вывозили меня на место преступления. Выясняли, как я действовал, обнаружив тело. Как перешагивал, наклонялся и дотрагивался. Закончив, сажали меня в машину и будничным тоном приказывали водителю: «В контору!» Прошло пятнадцать лет, а в памяти отпечаталась всякая мелочь.

А восемь лет назад я обслуживал финансовые интересы нескольких крупных торговых воротил, гнал их миллионы в Европу через банки сопредельной Латвии – тамошние бизнесмены предпочитали говорить «бюро». Я быстро сориентировался. Господа, позвоните мне завтра в мое московское бюро! Господа дружелюбно кивали и совали розовые пухлые балтийские ладошки.

А семь лет назад меня посадили в тюрьму, и продержали там три года; в обвинительном заключении мой кабинет именовался «помещением, приспособленным для коммерческой деятельности».

Однако «контора» – звучит гораздо лучше. Отличное слово. Скромное, ненавязчиво подванивающее советской еще пылью: чернильницами, нарукавниками, арифмометрами и непременными настенными лозунгами типа «Социализм – это учет».

...За неимением гранаты и емкости с легковоспламеняющейся жидкостью я громко выругался. Нецензурные звуки вольно прогулялись по пустому помещению и затухли. Протяжный крик выбил воздух из нижнего отдела легких, и я уловил то, что обычно не чувствую: свой собственный стойкий многодневный перегар. Однако стало легче.

Тяжелое, ярко-багровое январское солнце вдруг осветило комнату особенным образом, и стало видно, что столы и экраны компьютеров покрыты тонким слоем пыли.

Последние несколько недель здесь никто не работал.

На стене висела огромная картина, высокохудожественно изображающая фасад двухэтажного капитального гаража. Еще полгода назад я всерьез собирался его построить. Напротив, в опрятной рамке, пребывал Юрин портрет. А у хорошего портрета, как у православной иконы, есть особенность: где бы ты ни находился – в стороне или непосредственно перед изображением – глаза смотрят прямо на тебя. Под тяжелым взглядом зрачков покойного друга я немного отрезвел, подобрался, сделал несколько шагов вперед и стал собирать манатки.

Предполагалось, что я сяду в этой конторе, как очень реальный босс, и стану руководить стройкой, одновременно продавая всем желающим нужное количество квадратных метров и манипулируя бухгалтерами и секретаршами. Предполагалось – но не получилось.

С одной стороны, это была мучительная, на скрежете зубов, попытка состояться. С другой – чистая авантюра. Или даже блажь.

Может, не совсем авантюра. Когда-то, семнадцатилетним сопляком, я год проработал плотником-бетонщиком. И еще год – уже в зрелом возрасте, после тюрьмы, – каменщиком, сварщиком и кровельщиком. Дорога из-за решетки в строительный бизнес типична для мужчины. Скажем, в той, образца восемьдесят седьмого года, бригаде едва не половина работяг имела за плечами судимости. В стране развитого социализма людей с пятном в биографии не брали на работу в приличные места. А вот месить раствор и забивать гвозди – пожалуйста.

К тому же я с детства имел перед собой положительный пример в виде собственного родителя, умевшего делать руками решительно все. Строгать, пилить, резать, паять, клепать, ковать, крутить гайки, забивать сваи и отличать переменный ток от постоянного. Папа, в частности, знал секрет загадочных глаголов «проштробить» и «расшабрить» – в детстве они казались мне то ли изысканными ругательствами, то ли именами неведомых таинств. Правда, уже через пару месяцев после старта трудовой карьеры, когда я примерил ватник и оранжевую каску, священный язык строителей зданий и сооружений стал мне ясен. Тем более, что состоял не столько из терминов, сколько из крепких выражений. На хуя до хуя нахуярили? Расхуяривайте на хуй! Ебал я такую ебаную еблю! Этот пиздюк пиздит так, что я опизденеваю от его пиздежа! И так далее.

Армия. Университет. Развал самой большой в мире страны. Юра на белом автомобиле. Его смерть. Одиночество. Отважно начатые и благополучно лопнувшие бизнесы. Разнообразные партнеры и компаньоны. Большие деньги. Лефортовский изолятор. Тюрьма Матросская Тишина. Исход на волю. Долги и бедность. Опять стройка – как способ заработать на жизнь. Новые отважно начатые бизнесы.