Маски духа - Ефим Бершин

На какое-то время все стихло. И когда показалось, что обстрел уже закончился, кладбищенская ограда вдруг покачнулась, и на голову полетели крошки кирпича. Тяжелый гаубичный снаряд угодил прямо в середину кладбища, заставив вжаться в землю. Отряхнувшись, я стал продираться сквозь кладбищенскую сирень, и она пролилась с веток уже не голубыми, а какими-то красными каплями. А за сиренью, за кустами терновника, сжигая по дороге мрамор крестов и памятников, стремительно опускалось в Днестр огромное кровавое солнце. Опускалось, унося с собой в беспокойную воду крутые стены крепости, горящий плес и пирамидальные тополя, острыми пиками уставленные в закат.

Могилы были взорваны и разворочены. И над вывернутыми наизнанку провалами клубились сумеречные тени. Тени эти выделялись из воздуха, смешивались со вздыбленной землей и буквально на глазах наливались плотью. И на только что еще пустынных кладбищенских дорожках я вдруг увидел людей. Много людей. Они появлялись из-за крестов, из-за кустов сирени, из-за вывороченных земляных комьев, отряхивались и, оживленно о чем-то беседуя, исчезали за воротами кладбища. А перепуганные обстрелом местные жители даже и не замечали, что их становится все больше и больше, больше и больше…

…И время окончательно потеряло свои границы.

* * *

Да и были ли они, те границы?

Не разбирая дороги, я с трудом добрел до того места, где когда-то высилась Тираспольская крепость. Закрепостная слобода была на месте. Закрепостные люди, обретшие свои ремесла еще при Суворове, а потом и при Сабанееве, все так же стучали молотками по наковальням, торговали в лавках, пекли пироги и выплескивали помои на проезжую часть. За палисадниками орали неурочные петухи и визжали еще не зарезанные кабаны. Синие гроздья винограда лениво свисали с крыш, закрывая затаившиеся дворы. Даже грязь была прежней – той самой грязью, в которой когда-то утопала крепость. Только самой крепости не было. Никакой крепости больше не было. Нигде.

Остановив попутный грузовик, я зачем-то поехал на север, к водохранилищу, посчитав, что как раз там и отыщется убежище. И где-то через час уже растерянно стоял посреди дороги, не зная, куда двигаться дальше. Над головой дышал легкий ветер, а с востока надвигалась черная ночь.

Еще недавно здесь, на левом берегу водохранилища, свистели пули. Поэтому стены ветхих строений были выщерблены, а распахнутые двери коттеджей скрипели, отзываясь на малейшее дуновение ветра. В стремительно надвигающихся сумерках правый берег угасал на глазах и угас, оставив вдалеке единственную горящую точку – то ли заблудившийся в лесном массиве фонарь, то ли зацепившийся за ветку одинокий луч уже зашедшего солнца.

Нет, Пушкин был прав: здесь больше жизни нет.

Остановив случайную легковушку, я помчался за ним в Одессу. И через какой-то час с небольшим уже медленно шел вдоль крутого обрыва. Под ногами шуршала высохшая на солнце трава. Акации цеплялись за рубашку микроскопическими колючками. А внизу шумело вечно живое и вечно бессонное море.

* * *

И тут о мои ноги потерлась невесть откуда взявшаяся коза – белая, с черным пятном между рогами. А подняв голову, я увидел девочку. Вернее, это была уже не совсем та самая девочка. Она как-то неожиданно выросла, и под тем же перекошенным коричневым платьем угадывались маленькая грудь и чуть выступающий живот.

– А вот и я! – радостно сообщила она. – А ты где ходишь? Я все жду-пожду, жду-пожду, а тебя нет.

С этими словами она взяла мою руку и, задрав голову, уставилась на меня своими огромными глазами.

– Тс-с! – приложила палец к губам девочка и, встав на цыпочки, ткнулась в мою небритую щеку счастливыми губами. – Теперь я тебя больше не отпущу.

И тут же бесконечная усталость сковала тело. Словно обреченное бегство последних лет, расстрелянные города, гибель друзей, взорванные кладбища и сиротливые церкви спрессовались в единый миг, сковав тяжелым свинцом почти бесполезное тело. Но даже не в этом была трагедия. Трагедия была в том, что маска жизни все еще светилась на лице – смеющаяся маска, украденная когда-то со стены пропитанного лицедейством театра. И ее любили. В этом и заключалась главная трагедия – еще любили. В этом и жила последняя надежда – любили. Хотя меня уже почти не было.

* * *

– Т-с-с! – приложила палец к губам девочка и повела меня наверх, в сторону нависшего над морем холма.

Но не успели мы отойти и нескольких шагов, как за нами увязалась коза. В почти наступившей ночи белым пятном она брела следом по высокой траве.

– Иди, иди отсюда! – прикрикнула на нее девочка. И коза отстала.

Мы принялись подниматься дальше, пробираясь в темноте буквально на ощупь. Я быстро устал и, тяжело дыша, остановился.

– Куда ты меня ведешь? Ты, наверно, не знаешь, но жених – это совсем не я. Я уже давно не жених.

– Не жених, нет, не жених. Ты мой ребеночек, – загадочным полушепотом ответила она. – Но и жених тоже.

В это время в траве загорелись глаза. Шарахнувшись в сторону, я угодил в какую-то выбоину и упал.

– Не бойся, – склоняя надо мной лицо, сказала девочка, – это опять коза. Иди же! Иди вон! Я кому сказала! – добавила она в сторону горящих глаз.

Наверху уже была абсолютная тьма. Когда мы упали на траву, вскрикнули кузнечики, и в лицо кинулся исходящий от девочки запах речной воды, перемешанный с запахом полыни и ромашек. И в эту же секунду я увидел, как над ее головой сошлись звезды – миллионы звезд, слившихся в единое белое покрывало. И сразу вспомнил: «…но есть фата небесная». И – «…ибо ложе – дар небес». Она прикасалась ко мне своими почти детскими губами, и ее легкое дыхание возвращало в этот мир воздух.

Я попробовал ее обнять. Протянув руку, я прижал к себе что-то мягкое и теплое, и в то же мгновение из-под руки выскочила коза.

– Она теперь нас никогда не покинет, – шепотом засмеялась девочка. И тут же вскрикнула: – Ой! Она уже здесь! – И снова прильнула ко мне.

Именно в эту секунду за полторы тысячи километров отсюда раздался страшный Женькин крик о помощи. Я увидел его раскрытые со сна, ничего не понимающие глаза и синий задыхающийся рот. Последним усилием он пытался глотнуть хоть немного воздуха. Но воздуха в комнате уже не было.

И я покорно закрыл глаза.

«…Но живет в ней зерно жизни твоей… – успел я вспомнить. – Но живет в ней зерно жизни твоей». И в этот момент невидимый горизонт дрогнул и покачнулся. В груди застучали десятки молоточков, сбивая с ритма дыхание. Внезапно ночь разомкнулась, и небо обрушило на меня бесконечный звездный ливень.